Я давно мечтал познакомиться с Мори Йестоном. По правде сказать, он – один из моих любимых композиторов. И вот случай представился, меня представили ему общие знакомые, я пришел к нему в гости.

Мори живет в Нью-Йорке, в Манхэттене, в старинном доме на 57-й улице, рядом с Центральным парком, прямо напротив Карнеги-холла.

Первое, что он меня спросил: “А вы знаете, что это за здание?” “Нет”, – сказал я. “В этом здании Бернстайн написал “Вестсайдскую историю”! – сказал с гордостью Мори.

Мы стали беседовать, и я включил магнитофон.

Музыка – это то, что ты есть

Интервью с Мори Йестоном

Беседу вел Александр ЖУРБИН

Нью-Йорк

А.Журбин и М.Йестон

Мори ЙЕСТОН – один из крупнейших живущих ныне американских композиторов в области музыкального театра. Он окончил Йельский колледж, один из самых престижных в США, его педагогом был известный американский композитор-авангардист Дональд Мартино. Он не только пишет музыку, но и стихи, и свободно владеет французским, немецким и японским языками. Он удостоен двух премий “Тони” – за мюзикл “Найн” и за мюзикл “Титаник”, а также ряда других престижных премий. За мюзикл “Гранд Отель” он получил “Тони” за лучшую музыку. У него есть мюзикл “Фантом” (на тот же сюжет, что и известный мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера), который с большим успехом был поставлен в США, Европе, Японии и других странах, включая Эстонию. Кроме того, он пишет серьезную музыку (его виолончельный концерт играл великий виолончелист Йо-Йо Ма) у него есть вокальные циклы, кантаты и многое другое. Последняя его премьера – мюзикл “Смерть берет выходной” – с большим успехом прошла недавно в офф-бродвейском Театре “Лора Пелс”.

Я давно мечтал познакомиться с Мори Йестоном. По правде сказать, он – один из моих любимых композиторов. И вот случай представился, меня представили ему общие знакомые, я пришел к нему в гости.

Мори живет в Нью-Йорке, в Манхэттене, в старинном доме на 57-й улице, рядом с Центральным парком, прямо напротив Карнеги-холла.

Первое, что он меня спросил: “А вы знаете, что это за здание?” “Нет”, – сказал я. “В этом здании Бернстайн написал “Вестсайдскую историю”! – сказал с гордостью Мори.

Мы стали беседовать, и я включил магнитофон.

– Как дела с вашим последним спектаклем “Death takes a holiday” (“Смерть берет выходной” по фильму 1934 года)? Вы удовлетворены?

– Да, я очень счастлив. Но я не считаю работу законченной. Знаете, Джером Роббинс говорил – мюзикл невозможно закончить, его завершение можно только отложить из-за нехватки времени. Мы все-таки работаем с живой публикой. И если есть такое сочетание – живой (еще живой!) композитор и живая музыка, то надо работать, пока есть такая возможность. Но могу сказать, что спектакль имел большой успех, все билеты были проданы, выходит альбом. Что еще нужно композитору?

– А как приняли критики? Ведь это очень важно в Нью-Йорке?

– В данном случае получилось интересно… В основном рецензии или положительные, или смешанные. Негативных всего две. Но вообще все хвалят музыку, что мне особенно приятно.

(Примечание: обычно в Америке на любой спектакль, поставленный в Нью-Йорке, выходит 40 – 50 рецензий в разных СМИ – газеты, журналы, радио, телевидение. Все они выходят сразу же после премьеры, многие на следующий день. Продюсеры потом подсчитывают баланс хороших и плохих рецензий. – А.Ж.)

“Титаник”

– Российский режиссер Всеволод Мейерхольд говорил: “Если спектакль нравится всем – это плохой спектакль. Если не нравится никому – тоже плохой спектакль. А вот если половине нравится, а другой половине не нравится – то, скорее всего, это хороший спектакль…”

– (Смеется). Я абсолютно с этим согласен. И почти все мои спектакли делили аудиторию пополам. Так было и с мюзиклом “Гранд Отель”, и с мюзиклом “Найн”, и с мюзиклом “Титаник”. Я всегда был немного впереди времени, но потом все становилось на место. То же самое со спектаклем “Смерть берет выходной”. Этот спектакль совсем не о смерти, он о жизни. Люди ожидают одно, а получают совсем другое…

– Для российской аудитории интересно, почему персонаж Смерть вашем спектакле в своей человеческой реинкарнации становится русским князем Николаем Сыркиным. Откуда это взялось?

– Из первоисточника, из пьесы Альфредо Казеллы, по которой был поставлен фильм. Пьеса была написана в 20-е годы, после Первой мировой войны, в то время много людей погибло на фронтах, и, конечно, разговор о смерти был очень актуальным. И для того чтобы придать пересонажу по имени Смерть более таинственный и мистический характер, он был облечен в русского князя. Русские были тогда в глазах европейцев именно такими – загадочными, холодными, мистическими. И, конечно, экзотика. Русские всегда были для западных людей непонятными, очень страстными и очень культурными людьми. Собственно, и сейчас сохраняется такое отношение.

– Вообще, мюзикл о смерти – мрачновато…

– Но еще раз – это мюзикл о жизни. Смерть берет выходной, уходит на каникулы. И в это время никто не умирает. И Смерть осознает, что жизнь прекрасна. Но, увы, Смерть должна вернуться на свою мрачную работу. Однако возникает любовь, и, как и положено, любовь побеждает смерть. На самом деле это очень позитивный, а во многом и очень смешной спектакль…

– Но ваша музыка почти всегда довольно грустная…

– А вы знаете, это свойство моей музыки. Мне много раз говорили, что во первых, моя музыка заполняет театр, а это необходимое качество для театрального композитора. И второе – моя музыка всегда немного грустна или даже меланхолична. И я считаю, что это очень хорошо. У многих великих композиторов музыка почти всегда носит оттенок меланхолии. Но это моя душа. Даже моя счастливая музыка всегда носит меланхолический оттенок. Это есть и у некоторых других композиторов. Например, у Мусоргского. Или во французской музыке. Ведь я в детстве жил в Америке, но мой отец много работал во французской Канаде, я туда часто ездил и слушал по радио Эдит Пиаф и Шарля Азнавура, и вообще думал, что я – француз.

“Гранд Отель”

И, конечно, на меня очень сильно повлияли русские композиторы – и Глинка, и Бородин, и Римский, и Рахманинов, но особенно – Прокофьев. Когда мне было лет 13, я впервые услышал прокофьевскую киномузыку (особенно “Александр Невский”), и я был тогда потрясен красотой и совершенством этой музыки. Я до сих пор могу наиграть музыку из этого фильма (напевает). Кстати, я прекрасно помню темы Дмитрия Темкина из “Анны Карениной” и “Тараса Бульбы”…

– Ну это не совсем русская музыка.

– Неважно. Для меня – русская… Что важно – когда ты пишешь для театра, ты пишешь для общества. Неважно, большого или маленького. Симфоническую музыку ты пишешь для себя, остальным нравится или не нравится – неважно. Киномузыка – для каждого в отдельности. В кино все сидят по отдельности, в темноте, внутри себя. А в театре все сидят вместе. И реагируют вместе. И если ты не умеешь их всех вовлечь в действие, ты не должен писать для театра. Знаете, когда учился в Йеле, я был любимым учеником моих профессоров, потому что им очень нравилось, когда я писал серийную или минималистскую музыку. Тогда это было принято, а мне было все равно, мне нужны были хорошие оценки. Да, я умею все, и могу написать двойную фугу или Kyrie eleison.Но потом я понял – может, под влиянием Теодора Адорно или потому, что я учился еще в Англии, в Кэмбридже, – что надо писать музыку для людей. И я выбрал для себя путь, я решил стать композитором для театра. И с этого момента я начал делать то, что я делаю до сих пор.

– Но вы ведь еще и музыковед, и профессор Йельского колледжа, одного из самых престижных в мире?

– Да, это правда, я преподаю, хотя сейчас гораздо меньше – времени нет. Но я действительно могу считать себя музыковедом, который тесно связан с World music (мировой музыкой). Я хорошо знаю не только русскую музыку, но и японскую, французскую, испанскую и многое другое…

– Да, вы довольно редкий человек среди американцев. Обычно американцы хорошо знают только свою собственную культуру…

– Нет, я совсем наоборот. Кстати, я хорошо знаю не только музыку, но и литературу. В свое время в Пенсильванском университете я преподавал музыку, литературу, изобразительное искусство, философию и религию. Я знаю несколько европейских языков, а также японский, и круг моих интересов очень широк. Когда я был молодым, я был очень увлечен стихами Евтушенко и Вознесенского. А любимым поэтом долгое время был ранний Маяковский.

– Между прочим, только один из упомянутых сейчас жив. Это Евтушенко.

“Титаник”

– Как жаль, что многие ушли. А Евтушенко для меня всегда останется молодым “битником”…

– Вы встречались с огромным числам знаменитых, легендарных людей прошлой эпохи. Назовите кого-нибудь….

– О да, мне страшно повезло. Я встречался с Аароном Коплэндом – основателем американской симфонической музыки. Была интересная встреча с Луиджи Даллапиккола, он был учителем моего учителя Дональда Мартино. (Даллапиккола – известный итальянский композитор-сериалист, среди его учеников – Лючиано Берио. – А.Ж.) Он приехал читать лекцию в наш колледж, и я задал ему вопрос: “А существует ли искренность в музыке?” И он мне ответил: “Не надейтесь, искусство – это великая ложь…”

Тем не менее я продолжал писать 12-тоновую музыку, например, мой Виолончельный концерт, который с блеском исполнил великий виолончелист Йо-Йо Ма. Но все-таки, как я уже сказал, я выбрал путь театрального композитора. И не жалею об этом. Поскольку понял, что все-таки самая великая вещь на свете – это сочинить прекрасную мелодию. Когда ты слушаешь музыку Моцарта, или музыку Шуберта, или Ирвинга Берлина, или Кола Портера, ты понимаешь: мелодический дар – самый драгоценный дар. И если он есть, надо его всячески развивать….

Ведь настоящая мелодия – это удивительная вещь, которая может существовать даже без гармонической поддержки. Возьмите “La ci darem la mano” из Моцартовского “Дон Жуана”. Или, скажем, мелодию “Happy birthday to you”. Комбинация из нескольких нот. Но это – мелодия. И это то, что я хочу делать.

– Расскажите, с кем еще из великих американских деятелей музыкального театра вам довелось встречаться, кто на вас повлиял?

– С удовольствием. Но прежде хочу сказать, что из всех композиторов величайшее влияние на меня оказал – вы, наверное, удивитесь – Людвиг ван Бетховен…

– Правда? А почему?

– Я не только композитор, я – профессиональный музыковед. И мы в нашей профессии анализируем Баха, Шуберта, Шопена. Но редко анализируем Моцарта или Чайковского. Там, как кажется, нечего анализировать. Это цельно и органично, как цветок. Что можно анализировать в цветке? Но в Бетховене в каждой ноте мы чувствуем борьбу, мы чувствуем человека. Он преодолевал гигантские трудности, пока достигал своих невероятных высот. Бетховен был Человеком, гораздо больше, чем Бах или Моцарт, и мы можем его анализировать и понять. И он был великий драматург. Что очень важно для людей театра. И я понял – через Бетховена, – что музыка может рассказывать истории…

– Но ведь Бетховен почти не писал для театра, всего одна опера – “Фиделио”.

“Найн”

– Да, но его инструментальная музыка – сплошной и великий театр. И если уж мы заговорили об операх, давайте обратим внимание на либретто, на литературную часть, так сказать. Ведь не секрет, что во многих даже великих операх – очень плохие либретто. Но я считаю, чем лучше литература, тем лучше для оперы.

– Ну не все с этим согласятся. Есть действительно великие оперы с довольно дурацкими либретто…

– А я упорно буду настаивать, что все-таки самые великие оперы – “Кармен”, “Пиковая дама”, “Тристан и Изольда” – имеют и великие либретто.

– Вы выросли в Америке 50-х годов. Что это для вас значит?

– Прежде всего – это была новая эра в истории музыки. Впервые за всю историю человечества музыка стала доступна. Я имею в виду появление магазинов, где продавали виниловые диски на 33 оборота. И любую музыку, от грегорианских хоралов до Рихарда Штрауса и Альбана Берга, вдруг стало возможно просто пойти и купить, за небольшие деньги… А рядом – великий джаз: Армстронг, Чарли Паркер, Диззи Гиллеспи. Конечно, я был счастливый мальчик, потому что, послушав диск Гиллеспи или Телониуса Монка, я мог сесть на метро, приехать в “Блю ноут” и услышать их живьем. И я это часто делал…. И, конечно, это было золотое время мюзиклов. Я мог пойти и послушать мюзиклы “Оклахома”, “Звуки музыки”, “Король и я”. И в то же время это было начало рок-н-ролла, и я был на концертах Элвиса Пресли, Чака Бери, “Битлз”. А еще ведь и фолк-рок: Боб Дилан, “Питер, Пол энд Мэри”.

И, конечно, стала наступать World music, мы стали слушать ситар и гамелан, русскую музыку и Антонио Карлоса Джобима из Бразилии. Внезапно мы стали жить в глобальном музыкальном мире, и это было очень интересно…

Отвечая на ваш вопрос, с кем из великих я общался, – да со всеми.

Я имел длительную встречу с Ричардом Роджерсом, он дал мне интересный совет: “Никогда не покидайте репетиции своего мюзикла даже на 5 минут: за эти 5 минут они все испортят…” Он слушал мою раннюю музыку и очень ее хвалил. Аарон Копланд слышал мою Ф-п сонату, и она ему понравилась… Я встречался с Джули Стайном, тоже великим бродвейским композитором (автор мюзиклов “Джипси”, “Джентльмены предпочитают блондинок” и многих других. – АЖ.). И потом меня судьба свела с Аланом Джеем Лернером (либреттистом мюзикла “Моя Прекрасная Леди”. – А.Ж.)

“Найн”

У меня был продюсер, офис которого находился в том же здании, где был офис Лернера. Однажды я принес продюсеру новый опус, он послушал и сказал: “Обожди минутку”. Взял телефон, набрал номер и сказал: “Алан зайди ко мне, у меня есть для тебя кое-что”. Через десять минут пришел Алан Джей Лернер, человек, перед которым я преклонялся. Он послушал мою песню и сказал: “Оскар Хаммерстайн помог мне, когда я был молодым. Я готов сделать то же для вас”. И я стал каждые две-три недели приходить к нему, показывать ему свои вещи, а он делал замечания. И это было неоценимо. Есть вещи, которые передаются из уст в уста, из рук в руки, особенно в профессии композитора или поэта… И я тоже учил многих из тех, кто сегодня пишет бродвейские шоу, такие, как “Next to Normal” и “Аvenue Q”…

– …что, Бобби Лопес – ваш ученик?

– Конечно. Когда он написал “Avenue Q”, я сказал ему: “Не теряй времени на то, что ты уже написал, пиши следующее”. И он написал “Book of Mormon”, грандиозный хит…

– Скажите несколько слов о мюзикле “Найн”, который я обожаю с середины 80-х… Тогда еще не было CD, у меня была кассета, и где-то есть до сих пор.

– О да, этот мюзикл сегодня уже легенда. На той кассете был записан великий артист Рауль Хулия, уже сейчас покойный.

– Но и спектакль с Бандерасом был великолепным…

– О да, Антонио – талантливейший человек. И, конечно, Чита Ривера была в том спектакле.

–….Ну, Чита Ривера… это вообще нечто. Я видел ее несколько раз – она уникальная…

– “Найн” – удивительная история. Я был еще совсем молод и только начинал что-то придумывать, и один из моих учителей, Леман Энгель, сказал: “Не жди, пиши что-нибудь, даже если ничего не получится…” А я был влюблен в Феллини.

– Мы все тогда были влюблены в Феллини….

– Да-да, и я решил, что попробую сделать что-то музыкальное из фильма “8 с половиной”, который я обожал. Ну мы сделали первую версию, и я показал ее на семинаре Юджина О’Нила в Коннектикуте. Меня, конечно, спросили, купил ли я права у Феллини, и я, конечно, ответил: “Нет, не купил, откуда у меня деньги?” Но удивительным образом в аудитории оказалась великая актриса Кэтрин Хэпберн. Она послушала, и ей понравилось. И она – без всякой просьбы с моей стороны – села и написал своей рукой письмо Феллини, который был ее другом. Она написала: “Федерико, я послушала тут музыкальную версию твоего фильма, и мне понравилось. Помоги этому композитору.”

После этого, когда я обратился к Феллини за правами, он отдал их мне … бесплатно…

И далее был грандиозный успех. Премии Тони.

– А дальше был фильм. Как вы к нему относитесь?

– Ну как. С любовью. Смотрите, Феллини дал мне разрешение адаптировать его фильм. А я дал разрешение адаптировать мою работу для экрана прекрасному режиссеру Робу Маршалу. И я очень доволен тем, что он сделал.

– И вам пришлось работать со всеми этими “суперстарами”, которые снимались в этом фильме?

“Фантом”

– О да.

– Я не знал, что Николь Кидман так хорошо поет…

– Она прекрасна во всем и в пении тоже.

– А Софи Лорен? Тоже сюрприз!

– Она очень музыкальна. Голос, конечно, небольшой, но петь может.

Но главный сюрприз фильма – Марион Котийяр. Она действительно божественна. И внешне, и как актриса, и как певица.

– И Пенелопа Круз?

– И она хороша. Вообще это был первый из мюзиклов, экранизированный в Голливуде, и я понял, что такое великий Голливуд, как там все отлажено, какой невероятный менеджмент, как все готовятся к записи. И, конечно, – размер оркестра. Если мы на Бродвее боремся за каждую единицу, за каждого скрипача, и с трудом набираем 20 человек в оркестре, а иногда меньше 10, то в Голливуде – пожалуйста, 80 – 100 человек, это норма….

– Немного о вашем мюзикле “Фантом”. Первый вопрос: знал Ллойд Уэббер, что вы уже практически закончили мюзикл “Фантом”, когда взялся за эту тему?

– Знал. Но решил не обращать внимания. Дело в том, что копирайта на эту вещь нет, а поскольку он еще и британец, так там вообще другие законы.

– Ну а есть ли шанс, что когда-нибудь его поставят по-бродвейски?

– О да, он и был поставлен по-бродвейски несколько раз. В Германии, в Сент-Луисе – в театре на 7000 мест. Он был поставлен в Японии и Эстонии. Но он никогда не будет поставлен в Нью-Йорке и в Лондоне. Там царит другой “Фантом”. Но ничего, все случается. Но это мой самый успешный мюзикл. И моя история лучше. Я не говорю о музыке. Я говорю об истории, о сценарии… Мы приблизили его к Квазимодо из Гюго. Прекрасный душой, он уродлив внешне.

Я бы очень хотел, чтобы это было поставлено в России.

– Несколько слов о проекте “Гойя”. Ведь это тоже задумано как мюзикл?

– Да, моя музыка понравилась Пласидо Доминго. И мы с ним решили делать мюзикл “Гойя”. И когда я стал читать о Гойе, я вдруг понял, что он абсолютно близок к Бетховену. Такой же великий, непредсказуемый, к концу жизни глухой, сначала обожавший Наполеона, а потом разочаровавшийся в нем. И он тоже менял свой стиль в искусстве. Мы с Пласидо записали диск с музыкой из “Гойи”, и я до сих пор не теряю надежды, что это будет когда-то поставлено в театре, и главную роль сыграет великий Доминго….

– Расскажите о вашем последнем проекте – балете…

– Да я сейчас написал балет. Впервые американец написал полнометражный балет на американскую тему. В основе – классик, Марк Твен, приключения Тома Сойера. Мне всегда хотелось написать балет, это чем-то похоже на мюзикл, только тут историю рассказывают не слова, а движения. И вот балет написан.

“Титаник”

– Но ведь балет композитор не может писать один. Оперу, симфонию – да. А балет ты пишешь только тогда, когда рядом есть Петипа или Баланчин.

– Правильно. Сначала я стал писать музыку и написал примерно треть. Потом стал искать хореографа. И долго искал… Я пришел в лучший американский балет – “Америкэн Балле Тиэтр” – и обратился к их худруку, Кевину МакКензи. Он прекрасно принял меня, и, когда я ему рассказал свою идею, он чуть не плакал. Он сказал: “Боже, какая прекрасная идея. Но нет, мы не сможем это сделать. Слишком дорого. Это не окупится. Никто не будет ходить на 3-актный балет… Плюс полный оркестр. Нет, не сможем…”

И вдруг я встретил Уильяма Уайтнера, замечательного хореографа, который руководит балетом Канзас-Сити, и они решили это делать. И еще это совпало с открытием в Канзас-Сити гигантского культурного центра стоимостью около 350 миллионов долларов. Премьера – в ноябре.

– Кстати, Том Сойер тоже оттуда.

– 50 миль до того места, где по идее Марка Твена все это происходит….

– Вы надеетесь на успех?

– Да, конечно. Более того, я надеюсь, что это будет поставлено в Японии, в Англии, может, и в России, ведь это первый американский балет, написанный американским композитором!

– Несколько слов о том, как вы планируете свою жизнь?

– Мой друг и соавтор драматург Питер Стоун сказал мне как-то (мне тогда было 40 лет): “Сколько лет тебе осталось прожить?” Я ответил: “Не знаю, ну надеюсь прожить лет до 80”. Он сказал: “Ага, значит еще 40 лет. Вот раздели на 5 – получится 8. Столько мюзиклов ты сможешь написать за оставшиеся годы… Поэтому берись только за стоящие вещи…”

Мало кто понимает, что талант – очень странная вещь. Прежде всего талантливый человек должен понимать, за что стоит браться, а за что – нет, и не тратить силы зря, на какую-нибудь неинтересную тему. Надо понимать, что, если событие произошло сегодня, оно завтра будет на телевидении. В кино оно может попасть через два-три года. В театр – через 5 – 6 лет. А в мюзикл лет через 8. Поэтому думай, будет ли кому-то интересна эта история через 8 лет. А через сто?!

И когда я начинаю проект, я должен сначала поверить в него. А потом мне все равно, будет ли это поставлено, будет ли успех, и т.д. Я думаю только о качестве работы. И это главное. Мне грех жаловаться, я не миллиардер, как Уэббер, но у меня все в порядке, моя семья в порядке, и могу писать музыку, которая мне нравится… Ту, которая в моем сердце.

Многие думают, что писание музыки (или стихов, или картин) – это вид деятельности. Это неверно. Это не то, что ты делаешь, это то, что ты есть. И это от тебя не зависит.

– Спасибо. удачи.

"Я никогда не был и не собираюсь быть членом партии "Единая Россия", – опроверг в эфире радиостанции "Эхо Москвы" появлявшуюся ранее в СМИ информацию заслуженный деятель искусств РФ композитор Александр Журбин.

"Я стараюсь держаться от политики подальше, мне не нравится ни одна из партий существующих в России, включая "Единую Россию", – сказал А.Журбин. По его мнению, последняя является собранием чиновников, которое само собой в скором времени перестанет существовать, переродившись в Народный фронт.  

Он назвал "нелепостью" свое зачисление в список людей искусства, состоящих в партии, так же как и зачисление в него Алисы Фрейндлих. На сайте актрисы недавно появилось официальное опровержение ее причастности к каким бы то ни было  политическим движениям. 

По этой ссылке вы можете совершенно бесплатно слушать и скачивать некоторые песни композитора Александра Журбина.

2 ноября 2010 года в Государственном центральном музее музыкальной культуры им. М.И. Глинки открылась выставка «Александр Журбин: артефакты из архива», рассказывающая о жизни и творчестве композитора, его встречах с известными музыкантами и деятелями культуры. С открытия этой выставки стартовал фестиваль, посвященный юбилею Александра Журбина.

 

ВНИМАНИЕ!!! ВНИМАНИЕ!!!

30 и 31 мая в 19 часов в ЦЕНТРАЛЬНОМ Доме Актера ( Арбат, 35)

состоится премьера мюзикла Александра Журбина

"МЫШЕЛОВКА".

Вход свободный, но лучше позвонить в Дом Актера и зарезервировать места.

ЭТО БУДЕТ ПРЕМЬЕРА в МОСКВЕ.

Участвуют артисты московских театров. Режиссер – Ирина Хуциева

Творческий вечер Александра Журбина состоится 23.05.2011, в понедельник, с 19:00 до 21:00.

Программа: [Контекст визуального]

Площадка: Государственный центр современного искусства, Малый зал.

ВХОД СВОБОДНЫЙ.

Это редкая возможность увидеть и услышать в Москве Александра Журбина и задать ему любые вопросы.

Творческая жизнь Александра Журбина складывалась параллельно в двух направлениях: в «серьезных, академических» жанрах: симфонии, концерты для оркестра, сонаты, камерная музыка, вокальные циклы, оратории, кантаты, и в жанре легкой эстрадной музыки, создав музыку к более чем к 50 художественным фильмам. Особый интерес для Журбина всегда представляла область музыкального театра. Он написал восемь опер: «Орфей и Эвридика», «Разбитое зеркало», «Луна и детектив», «Нетерпение», «Фьоренца», «Good health to the Tzar», «Униженные и оскорбленные», «Король и его три дочери».

Знаменитая рок-опера Александра Журбина «Орфей и Эвридика» (родоначальник российских мюзиклов) выдержала 3000 представлений подряд, а запись ее была продана в количестве более 2 000 000 экземпляров. В 1991 году с большим успехом в американском театре Филадельфии (Walnut Street Theatre) шел его мюзикл «How it was done in Odessa» (по Исааку Бабелю, либретто Асара Эппеля). Журбин – лауреат международных и всесоюзных премий, включая «Star of the Year» (Великобритания).

В рамках проекта будут показаны отрывки из кинофильмов с музыкой Александра Журбина и фрагменты рок-оперы «Орфей и Эвридика».

У него более сорока мюзиклов, около двухсот песен, с полсотни саундтреков, восемь опер, три балета… "Больше всего на свете я люблю писать музыку", – говорит он.

Журбин начал сразу с триумфа, бешеного успеха. Премьерные показы "Орфея и Эвридики" сопровождались восторженно-изумленными восклицаниями: "Неужели это разрешили?! Не может быть!" Вот так, в одночасье, он заработал имя и стал автором первой советской рок-оперы.

Его Орфей и Эвридика проложили дорогу Хоакину Мурьете и графу Резанову. А сам Журбин, получив лошадиную дозу славы, с азартом победителя устремился куда только можно – в эстраду, кино, симфонические жанры. Так и работает до сих пор, из года в год подтверждая репутацию музыкального многостаночника.

Его музыка существует как бы вне времени – трудно определить, когда она была написана. Многие его мелодии стали хитами. Артисты говорят, что с ним интересно и легко работать – он мыслит театрально, даже умеет актерски показать, чего хочет добиться от исполнителя. Месяц назад в Ивановском и Омском музыкальных театрах состоялись премьеры его мюзикла "8 женщин и один мужчина", в Иркутском театре готовится премьера "Цезаря и Клеопатры".

---

http://www.rg.ru/2011/05/05/zhurbin.html

Хит-парад Журбина диалоги с Валерием Выжутовичем

У него более сорока мюзиклов, около двухсот песен, с полсотни саундтреков, восемь опер, три балета… "Больше всего на свете я люблю писать музыку", – говорит он. Журбин начал сразу с триумфа, бешеного успеха. Премьерные показы "Орфея и Эвридики" сопровождались восторженно-изумленными восклицаниями: "Неужели это разрешили?! Не может быть!" Вот так, в одночасье, он заработал имя и стал автором первой советской рок-оперы. Его Орфей и Эвридика проложили дорогу Хоакину Мурьете и графу Резанову. А сам Журбин, получив лошадиную дозу славы, с азартом победителя устремился куда только можно – в эстраду, кино, симфонические жанры. Так и работает до сих пор, из года в год подтверждая репутацию музыкального многостаночника. Его музыка существует как бы вне времени – трудно определить, когда она была написана. Многие его мелодии стали хитами. Артисты говорят, что с ним интересно и легко работать – он мыслит театрально, даже умеет актерски показать, чего хочет добиться от исполнителя. Месяц назад в Ивановском и Омском музыкальных театрах состоялись премьеры его мюзикла "8 женщин и один мужчина", в Иркутском театре готовится премьера "Цезаря и Клеопатры". "Русский мюзикл в конце концов должен появиться" – Вам нравится, как поставлены эти спектакли? – Спектакль в Омском театре я еще не видел, а в Иванове был на премьере и получил удовольствие. В основе этой вещи лежит известная пьеса Робера Тома "8 женщин". По ней был сделан знаменитый фильм Франсуа Озона. В нем каждая героиня поет свою песню, но ни одна из песен не имеет отношения к сюжету. А я написал реальный мюзикл с дуэтами, квартетами, секстетами, нонетами, в которых участвуют все. Вообще, надо заметить, пьеса "8 женщин" для театра просто клад. В каждой труппе есть стареющая прима, которую надо занять. Жаждут ролей и артистки средних лет, и молодые. А тут сразу восемь разновозрастных героинь. Спектакль играется двумя составами. Занять 16 женщин в труппе музыкального театра – огромная удача для режиссера. – Вы этот мюзикл делали по заказу? – Нет, по некой душевной потребности. – Я был уверен, что для театра вы работаете только по заказу. – В основном именно так и работаю. Но есть вещи, которые я пишу по собственному плану. Например, когда-то задумал написать трилогию музыкальных детективов. Музыкальный детектив – довольно редкий жанр. И вот я написал мюзикл "Мышеловка" по Агате Кристи. Это был английский детектив. Потом я сделал французский – "8 женщин и один мужчина". Наконец сочинил и русский детектив под названием "Чисто российское убийство". Но, увы, это никто не поставил. – Почему? – Думаю, потому, что сюжет пьесы (ее написал Валентин Красногоров, очень хороший драматург) составляют местные выборы, где в ход идет все – и обман, и подкуп, и убийство. Я предлагал этот мюзикл нескольким театрам. Ни один не взял! Говорят: мы это поставим, а потом губернатор нашему театру денег не даст. – Возможен ли вообще русский мюзикл? Или это чисто бродвейский жанр и у нас он не приживется? – Я долгие годы являюсь апологетом и провозвестником русского мюзикла. Считаю, что русский мюзикл в конце концов должен появиться. Но несколько экспериментов в этом жанре, случившихся за последние годы, немножко мой пыл охладили. Я вдруг понял, что для русского мюзикла не созрела социальная среда. Творчески мы готовы. У нас есть замечательные композиторы, либреттисты, режиссеры, хореографы. Появились прекрасные молодые артисты, умеющие петь и танцевать. Но нет соответствующей публики. Нет среднего класса, который во всех странах является главным потребителем этого жанра. Вот недавно, к сожалению, прекратил существование замечательный мюзикл "Обыкновенное чудо". – Продюсер Алексей Иващенко считает, что "Обыкновенное чудо" недостаточно освещалось прессой и поэтому не делало сборов. Но, может, дело не в том, что о спектакле якобы мало писали, а в том, ГДЕ игрался этот спектакль? – Спектакль игрался в Театральном центре на Дубровке. Я едва успел его посмотреть. Трогательная история. Прекрасная музыка. Отличные стихи. Замечательные актеры. Но проклятие, нависшее над этим залом, мне кажется, уже ничем не снимешь. Кроме того, насколько я знаю, продюсеры сильно промахнулись с бюджетом. У них был бюджет на постановку, но фактически не было рекламного бюджета. Тогда как на рекламу требуется примерно столько же денег, сколько на производство. Без этого ничего не получается. Деньги должны отбиваться за счет продажи билетов. А билеты на мюзикл не могут быть дешевыми. На бродвейский мюзикл билет стоит сегодня в среднем 120 долларов. Примерно столько же – то есть 3500 рублей – он должен стоить и в России. "Бог ничего не делает случайно" – Когда вы поняли, что ваше призвание – музыка? – Мне нравится выражение: "Случай – это орудие Бога". Да, Бог ничего не делает случайно. Я вырос в очень хорошей, но немузыкальной семье, хотя мама моя всегда прекрасно пела и до сих пор поет. Меня отдали учиться музыке без далеко идущих планов, как обычно это бывает в интеллигентных семьях. А я неожиданно проявил способности. Неплохо играл на виолончели, участвовал в конкурсах, но главное – лет с десяти начал сочинять музыку… – …еще не умея ее записать? – Очень даже умея. Я никогда не был любителем. Я с восьми лет владею нотной грамотой. Все музыкальные науки – гармонию, полифонию, анализ форм, сольфеджио – я изучал с детства, и у меня это достаточно хорошо получалось. Кстати, несколько произведений, написанных мной в возрасте 13-14 лет, прозвучало на моем фестивале, который проходил в ноябре-декабре прошлого года. – Они теперь вам кажутся наивными? – Они мне кажутся искренними, чистыми, а если и наивными, то не по-глупому, а именно от их юношеской чистоты. Словом, еще в детстве я понял, что хочу быть композитором. На выбор профессии повлияло еще и то, что я читал биографии великих композиторов. Всем молодым людям советую это делать. Хочешь стать писателем – читай биографии Пушкина и Льва Толстого. Хочешь стать военачальником – читай биографии Наполеона и Юлия Цезаря. Когда читаешь биографии великих людей, начинаешь понимать, что и тебе многое доступно. Главное – иметь колоссальный внутренний запал. И тогда при наличии таланта, удачи и с божьей помощью ты из обычного, ничем не примечательного мальчика можешь выработаться в серьезного композитора, художника, режиссера. В принципе любой мальчик, способный себя преодолеть, со временем может стать великим. "Мы были уверены, что "Орфея и Эвридику" запретят" – "Орфей и Эвридика" имели ошеломительный успех. Этот успех вами как-то просчитывался, или опять все решил случай – орудие Бога? – Мы сделали "Орфея и Эвридику" вместе с либреттистом Юрием Димитриным, руководителем вокально-инструментального ансамбля "Поющие гитары" Анатолием Васильевым и режиссером Марком Розовским. Если честно, были в полной уверенности, что спектакль запретят. Ну, сыграем пару раз, а потом придет начальник и скажет: "Спасибо, все свободны". И тем более не ожидали, что, выйдя к зрителю, спектакль получит такой грандиозный прием. Об "Орфее и Эвридике" мгновенно разнеслась молва. Центральное телевидение дало репортаж о спектакле. Потом о нем написала "Комсомолка". Через некоторое время появилась положительная рецензия в "Правде". И у нас начались сумасшедшие дни. Гастроли по стране. Всюду цветы и овации. Исполнители главных ролей, Ирина Понаровская и Альберт Асадуллин, вмиг стали звездами. Поразительно, но факт: спектакль до сих пор существует. Он идет на сцене Санкт-Петербургского театра "Рок-опера", и Асадуллин в нем один-два раза в месяц поет Орфея. "Я был пианистом в нью-йоркских барах" – Все вас спрашивают, и я тоже спрошу – потому что внятного ответа на этот вопрос вы, мне кажется, не дали: зачем в девяностом году вы в Америку уехали? У вас в России было все – слава, деньги, тысячи почитателей. Чего не хватало? – Я, наверное, и сам себе не могу внятно на этот вопрос ответить. Многие уезжали тогда. Спиваков со своими "Виртуозами"… Шнитке, Губайдулина, Щедрин… Скажу, пожалуй, так: я бежал от тоски, от того, что в России в ту пору все рушилось – закрывались концертные залы, не делали сборов театральные спектакли… А тут мне в Америке предложили работу. С квартирой, обучением моего сына, которому тогда было десять лет. Я подумал: почему бы не попробовать? – Что это была за работа? – Это называлось composer-in-residence. В буквальном переводе на русский – "штатный композитор". – Штатный – где? – В одной нью-йоркской музыкальной организации, которая называется 92 street Y. Согласно контракту я обязан был сочинять музыку и раз в год прочитать какую-то лекцию. Платили мне так, что на прокорм хватало, но нормально жить на эти деньги было невозможно. Я начал подрабатывать. Играл на пианино в "Русском самоваре", в кафе "Жар-птица"… Я всюду играл и совершенно не стесняюсь этого. Более того, я горжусь, что своим трудом – трудом пианиста – зарабатывал на жизнь. Возьмите любого нашего композитора, посадите в ресторан и скажите: будешь играть четыре часа нон-стоп, да так, чтобы публика была довольна. И играть надо английские песни, французские, русские, какие угодно. Думаю, с такой работой не каждый справится. – У вас был свой репертуар или играли, что публика закажет? – Играл и на собственный вкус, и по заказу. Всяко бывало. Иногда не знал какую-то песню, но к следующему вечеру выучивал. Я выучил огромное количество американских шлягеров. Я играл раз в неделю, и люди приходили специально послушать меня. Конечно, это была вынужденная работа, но сейчас я вспоминаю о ней с большой теплотой. Завершая эту историю, могу сказать, что уже десять лет не живу в Нью-Йорке, но бываю там. – А семья? – Мой сын с женой и нашим внуком живет в Нью-Йорке. Жена моя, талантливая писательница и поэт Ирина Гинзбург-Журбина, часто летает через океан. А я все-таки большую часть времени провожу в Москве. – У вас в Нью-Йорке какие-то дела? – Да. Мои музыкально-театральные произведения там сейчас пытаются поставить. "Как симфонический композитор я почти никому не известен" – Чем работа композитора в Америке отличается от его же работы в России? – Прежде всего гонораром. Если ты достигаешь определенного уровня… Я, кстати, этого уровня не достиг, но мой сын сейчас близок к этому. Он тоже композитор, живет в Нью-Йорке. Так вот, если ты работаешь в кино, то за фильм тебе в Америке платят в десять раз больше, чем в России. Композиторы, сочиняющие для театра и кино, – они в Америке очень зажиточные люди. В России же композитор имеет весьма скромный заработок. Особенно небогаты те, кто по-прежнему занимаются классической музыкой – пишут симфонии, кантаты, оратории… Все это сегодня не востребовано. – Вы тоже что-то пишете "в стол"? – Пишу симфонические произведения. – Они где-нибудь исполняются? – На моем фестивале, о котором я уже говорил, мне удалось озвучить некоторые симфонические партитуры. Именно озвучить: иные из них были написаны сорок лет назад и все это время лежали несыгранные. А тут под фестиваль мне удалось добыть средства, договориться с оркестром… В итоге кое-что удалось донести до слушателей. Например, в замечательном исполнении Государственной капеллы под руководством Валерия Полянского прозвучала моя Четвертая симфония. Я ее недавно написал, это мое последнее сочинение. Но вообще мое имя как симфонического композитора почти никому не известно. – Вам это не обидно? – Обидно. "Песен к фильму сейчас почти не пишут" – В прежние времена чуть ли не каждая песня из кинофильма становилась хитом. Выходила в прокат "Высота" – и через несколько дней вся страна распевала: "Не кочегары мы, не плотники…" Что сегодня требуется, чтобы киномузыка стала хитом? – Начнем с того, что песен к фильму сейчас почти не пишут. Вообще музыкальное кино у нас не снимают уже много лет. Какие-то попытки были, но кончились ужасным провалом. Да и на Западе музыкальное кино стали снимать гораздо меньше, хотя все-таки есть замечательные примеры. Скажем, фильм "Чикаго" несколько лет назад получил много "Оскаров". Или фильм прошлого года, который называется "Найн", что значит "Девять". Это фильм того же режиссера, что снимал "Чикаго". Его зовут Роб Маршалл. В России же музыкальное кино совсем не снимается. Что касается песен из кинофильмов… Действительно, "Весна на Заречной улице", "Высота", "Кубанские казаки" дали жизнь популярнейшим песням. Но в те времена на экран выходило три-четыре фильма, и смотрела их вся страна, да еще и по несколько раз. Поэтому "Каким ты был, таким ты и остался" знали все. А сейчас с телеэкрана обрушивается безумный поток сериалов, и в этом потоке нет ничего, что зацепило бы внимание. – Как вы оцениваете качество сериальной киномузыки? – Я оцениваю его довольно низко. Люди, пишущие эту музыку, – они даже не называют себя композиторами. Появилась профессия – саунд-дизайнер. У человека этой профессии своя студия, оборудованная хорошей аппаратурой, всякими компьютерными примочками. Извлек какие-то звуки из синтезатора, потыкал на кнопки – и в течение трех дней киномузыка готова. А мы-то раньше сколько мучились! Да и сейчас, начиная работать над фильмом, я стараюсь продумывать тематический материал, чтобы было развитие, чтобы была тема любви или, скажем, тема погони. Это целый процесс, иной раз довольно мучительный. А саунд-дизайнеры совершенно не парятся. – Вам сейчас поступают предложения от кинорежиссеров? – Поступают, но нечасто. Это, возможно, потому, что я несколько раз отказался. – В каких случаях вы отказываетесь? – Когда мне не нравится сценарий. Или когда не нахожу общего языка с режиссером. Скажем, снимался какой-то фильм про войну в Чечне. Там в сценарии все русские были просто молодцы, а чеченцы – сплошные мерзавцы. И вот русские налетали на чеченские села и всех там убивали, включая женщин, детей, стариков. Я сказал, что не буду писать музыку к такому фильму. В большое же кино меня уже давно не приглашают. Режиссеры, с которыми я имел счастье сотрудничать, либо отошли от дел, как Евгений Татарский и Эрнест Ясан, либо умерли, как Станислав Ростоцкий и Владимир Мотыль. А писать для телесериалов мне неинтересно. – Продолжаете сочинять симфоническую музыку? – Продолжаю. Я это делаю, может быть, в совершенно безумной надежде, что какая-нибудь моя симфония будет жить после того, как сам я уйду из жизни. Об этом надо думать. Например, Шнитке, с которым я был знаком, хотел написать девять симфоний – как Бетховен, Брукнер, Малер, написавшие по девять. Даже умирая от инсульта, Шнитке нашел в себе силы написать свою девятую. Написал ее, когда был практически уже на небесах. Вот и меня не отпускает мысль: а что будет потом? Поэтому я пишу симфоническую, камерную музыку. Пишу ее "в стол". Для чего? Да не знаю. Просто считаю своим долгом держать руку в тренинге. Кто знает, может быть, лет через пятьдесят все мои песенки, все мои саундтреки забудутся, исчезнут из памяти, а какая-нибудь моя симфония, опера или квартет будут жить. Кто знает… – А что сейчас делаете? – По заказу Московского Камерного музыкального театра им. Покровского пишу оперу "Мелкий бес" по Федору Сологубу. Очень актуальная вещь. "Ах, эти тучи в голубом…" Александр Журбин написал песню для телесериала "Московская сага". И эта песня – "Тучи в голубом" – стала настоящим шлягером. " Когда я ее писал, совершенно не думал, что она может стать популярной. Кому нужна песня со словами "снова весь фронт раскален от огня, лупят зенитки три ночи, три дня…"? Молодые сегодня, поди, и не знают, что такое зенитки. В общем, я эту песню написал и забыл о ней. А теперь, где бы я ни выступал, везде меня просят: "Давай "Тучи в голубом"!" Ее поют даже какие-то детские и военные ансамбли. И все как-то забыли, что это песня о военных временах. Всем кажется, что это наша сегодняшняя песня".

Опубликовано в РГ (Неделя) N5472 от 5 мая 2011 г.

Просим обратить внимание на то, что в разных по времени подписания и региону распространения выпусках газеты текст статьи может несколько различаться. Для получения дословного текста публикации воспользуйтесь платной подпиской на получение точных полных текстов газетных публикаций

© 1998-2011 "Российская газета" Электронные адреса отделов газеты можно посмотреть на странице "Контакты". Обо всем остальном пишите по адресу www@rg.ru

На Новой сцене Большого театра прошла мировая премьера балета «Утраченные иллюзии» в рамках Открытого фестиваля искусств «Черешневый лес» под эгидой Года Театра Культурной Олимпиады «Сочи 2014».

Среди приглашенных были Александр Журбин с супругой Ириной Гинзбург.

На Новой сцене Большого театра прошла мировая премьера балета «Утраченные иллюзии» в рамках Открытого фестиваля искусств «Черешневый лес» под эгидой Года Театра Культурной Олимпиады «Сочи 2014».

Этим солнечным вечером черешневые деревья расцвели у главного входа в Новое здание Большого театра. Несмотря на то, что центральные улицы были перекрыты для репетиции парада и все ждали танков на Тверской, машины съезжались к театру. Элегантные мужчины и женщины в весенних, легких, цветистых нарядах спешили к театру, на фасаде которого растянулся огромный плакат, сообщавший, что именно здесь в этот вечер состоится премьера самой ожидаемой постановки сезона.

Вереница гостей, среди которых были Наина Ельцина, Татьяна Тарасова, Илья Авербух, Алексей Тихонов и Мария Петрова, Татьяна Навка, Игорь Угольников с супругой Аллой, Алексей Немов с супругой Галиной, Андрис Лиепа с супругой Екатериной, Павел Лунгин, Михаил Швыдкой, Екатерина Стриженова с дочерью Сашей, Леонид Ярмольник с супругой Оксаной, Леонид Парфёнов и Елена Чекалова, Ксения Алфёрова, Дарья Михалкова, Павел Астахов с супругой Светланой, Марк Гарбер, Генри Резник, Лариса Рубальская, Чулпан Хаматова, Александр Журбин, и многие другие, тянулась ко входу в театр.

Теплый и ясный вечер наконец-то наступившей весны, здание Большого театра и площадь перед главным входом в мягких лучах вечернего солнца, фуршет в итальянском духе и радость от новой встречи с большой семьей друзей BOSCO DI CILIEGI создавали ощущение праздника!

Праздник, подаренный зрителям хореографом Алексеем Ратманским, композитором Леонидом Десятниковым и дирижером Александром Ведерниковым, получился великолепным! Лучшие танцовщики Большого театра — Иван Васильев (Люсьен), Наталия Осипова (Корали) и Екатерина Крысанова (Флорина) — представили на сцене закулисную жизнь Парижской оперы с ее интригами, любовью и предательством, падениями и взлётами.

Еще фото.