“Кто стучится в дверь ко мне с толстой сумкой на ремне…” Кто из нас, представителей старшего поколения, не помнит эти стихи Маршака? Кто не представлял себе этого дядю “с цифрой 5 на медной бляшке, в синей форменной фуражке” – ведь “это он, это он, ленинградский почтальон” сопровождал все наше детство.

И как герой этих бессмертных стихов, и в виде реального дяди (или тети) в какой-никакой форме (может, и не в синей), в фуражке (в панамке, шляпе или шапке), но главное – “с толстой сумкой на ремне”, в которой – приятно подумать – находились письма, открытки, бандероли, порой переводы, а также повестки, счета, приглашения, да мало ли что, – все это называлось сладким словом “почта”.

Увы, все это в прошлом.

Нынешние российские дети вряд ли знают эти стихи и смутно представляют себе медную бляшку. Никто из опрошенных знакомых за последние годы не писал и не получал личных писем. Официальная корреспонденция иногда просачивается, но в основном почтовые ящики россиян набиваются бессмысленной рекламой и идиотскими листовками.

Что и говорить, в эпоху интернета, электронной почты, эсэмэсок, айфонов, айпэдов и прочих новых средств коммуникации традиционная почта с трудом выдерживает конкуренцию. Если надо быстро отправить сообщение, вы, скорее всего, воспользуетесь “емелей”, а чтобы передать рисунок или написанное от руки – сканнером и тоже передадите по электронным каналам.

Но у традиционной почты есть свои достоинства. И когда надо передать не просто информацию, а нечто важное, дорогое, задушевное – тут с реальной почтой ничто не сравнится: написанный рукою текст, красивая открытка, книга, засушенный цветок, прядь волос и масса других реальных вещей могут быть переданы только по почте.

Ясно: почта должна работать. И доставлять послания достаточно быстро. Тогда почтой приятно и удобно пользоваться, она становится важнейшей частью жизни.

Именно так дело обстоит в Америке – в стране с наиболее развитой почтовой системой в мире. Здесь каждый человек – от клерка до президента страны – ежедневно получает огромное количество бумажной почты. Почта здесь – как признак жизни, как кардиограмма. Если человек вдруг перестал получать или отправлять письма – значит, скорее всего, он умер.

Вы можете годами вести дела с какими-то людьми – и никогда с ними не встретиться, даже не поговорить по телефону.

По почте приходит большинство чеков, по почте же вы отправляете большинство “исходящих денег”, оплачивая счета за квартиру, электричество, телефон. Никаких дополнительных походов в банк и разговоров о том, что открытка где-то затерялась. Почта найдет адресата, даже если он переехал (если, конечно, он специально от кого-то не скрывается).

В трагические дни после 11 сентября 2001 года даунтаун Манхэттена, где мне “повезло” иметь офис, был практически парализован. Почтовое отделение 10007 на Чёрч-стрит, которое меня обслуживало, оказалось одним из трех физически пострадавших от теракта. Но уже через три дня по каналам массовой информации было сообщено, что почту для пострадавших районов можно получать на Главпочтамте, на Вест 38. И в те три месяца, что я ходил на Главпочтамт, все было организовано предельно четко, и ни один конверт не пропал.

Подчеркну: я говорю об обыкновенной государственной почте – U.S. Postal Service. Существуют и частные компании: Federal Express, DHL, Airborne Express и еще несколько. Все они конкурируют между собой, снижают цены и залучают клиентов, предлагая немыслимые сервисы. Я, честно говоря, поражаюсь, как можно письмо, отправленное из Нью-Йорка в 9.30 вечера, доставить в Лос-Анджелес в 8 утра? Но они делают эти чудеса, и все к этому привыкли.

В России тоже есть экспресс-почта, говорят, работает хорошо (я, правда, ни разу не пользовался), но стоит очень дорого.

Однако экспресс-почта, или Федерал-экспресс, – другая история, это для богатых и компаний с бюджетом на почтовые расходы. Здесь же речь об обычной почте, по которой можно недорого посылать друг другу письма и открытки, как в старые добрые времена.

Говорят, в России почта наконец-то проснулась от спячки. Слышал об открытии под Москвой и в Петербурге больших почтовых “заводов”, где сортируют письма и посылки автоматически, с какой-то нереальной скоростью. Обратил внимание, что тут и там появляются отремонтированные почтовые отделения, не похожие на те развалюхи, что мы привыкли видеть. На дорогах все чаще встречаются симпатичные синие фургоны с надписью “Почта России”, иногда даже иномарки. Повсюду реклама новых услуг: срочных денежных переводов “Форсаж”, экспресс-почты EMS. И хотя лично я все еще пользуюсь нашей почтой только в крайнем случае (уж больно не люблю стоять в очередях), но кажется мне, что-то все-таки меняется – в лучшую сторону…

Может, дождемся, чтобы письмо из Москвы в Москву приходило… на следующий день.

Или это чересчур?

http://www.izvestia.ru/comment/article3153146/

Сейчас принято составлять списки “самых”. Самых лучших и самых худших. Самых больших и самых маленьких. Самых богатых, самых влиятельных, самых сексуальных – и так далее без конца. Собственно нет такой области, где бы подобные рейтинги не составлялись. Эти списки в бесконечном количестве составляются и в России, и в Европе, и в Америке.

Списки бывают вполне безобидные – “10 лучших видов на острове Суматра”, забавные – “50 самых толстых велосипедистов” и коммерческие, всегда подозрительные с точки зрения коррупции: например, рейтинги продаж какого-нибудь автомобиля, рейтинги фильма перед голосованием на премию или рейтинги разных партий в предвыборный период.

Но сегодня я хочу поговорить о совершенно некоммерческом рейтинге. Вернее, даже не рейтинге – списке. Списке 10 самых великих композиторов, который недавно напечатала самая влиятельная газета западного мира “Нью-Йорк Таймс”.

Ведущий музыкальный критик этой газеты Антонио Томмазини – критик очень уважаемый, острый, когда надо – едкий, с безукоризненным вкусом – опубликовал этот список после довольно долгой дискуссии и обмена мнениями с читателями (замечу в скобках, что я лично очень ценю этого критика, читаю его почти каждый день, и картина сегодняшнего музыкального мира в области академической музыки для меня во многом создается именно его статьями).

Итак, список опубликован. Вот он.

Бах, Бетховен, Моцарт, Шуберт, Дебюсси, Стравинский, Брамс, Верди, Вагнер, Барток.

Господин Томмазини приводит пространные комментарии к этому списку и говорит, как трудно было уложить в эту десятку всю историю классической музыки – с ее появления в XVII веке и до наших дней (те из композиторов, кто еще живы, в “конкурсе” не участвовали).

Он называет много имен, которые, по мнению читателей газеты, должны были быть в этом списке, – начиная от великих стариков – Монтеверди, Генделя, Гайдна и кончая корифеями XX века – Шёнбергом, Бергом, Хиндемитом, Лигети и т.д.

Лично я бы, безусловно, включил Густава Малера, мне уже доводилось писать на страницах этой газеты, как высоко я его ценю.

Один безумный читатель в ультимативной форме потребовал включения в список композитора Альбинони, автора многих сочинений, в том числе 50 опер, но известного широкой публике лишь одним произведением.

Но вернемся к “списку Томмазини”. Ясное дело, это его личное мнение и в общем-то список составлен очень грамотно, все главные Великие в нем представлены достойно.

И никакой политкорректности: из десятки шестеро – немцы.

И все же, все же…

Нельзя не увидеть, что в списке блистательно отсутствуют русские композиторы.

Нет, конечно, есть Стравинский. Он, безусловно, этнически абсолютно русский, родился в Петербурге и всю юность провел в России. Однако уже в 1910 году, задолго до октябрьских беспорядков, он с семьей переехал на Запад, стал французским гражданином в 1934 году, американским гражданином – в 1945-м и приехал в Россию с коротким визитом всего один раз на свое 80-летие в 1962 году.

Можно долго спорить на тему, была ли его музыка русской, здесь не место для этого. Но то, что он был один из самых крупных мировых космополитов, собственно воплощением космополитизма как стиля жизни, – с этим, пожалуй, не будет спорить никто.

И вот я, человек не замеченный ни в каком ура-патриотизме, шапкозакидательстве и славянофильстве, говорю совершенно искренне: За державу – обидно!

И правда – где Петр Ильич Чайковский, самый исполняемый композитор на нашей планете, создатель незабываемых мелодий? Где Сергей Рахманинов, сумрачный гений, воплотивший в музыке свой собственный, ни на кого не похожий мир? Где Сергей Прокофьев, волшебник звуков, неистовый, комический и нежный одновременно?

Где Модест Мусоргский, чьи две оперы украшают репертуар всех музыкальных театров мира, а “Картинки с выставки” распознаются на слух всем населением земного шара? Где Дмитрий Шостакович, последний великий симфонист на земле?

Неужели никто из них не мог войти в десятку лучших? Неужели никто из них не выдержал конкуренции с Дебюсси или Бартоком?

Но, что там говорить, они не вошли. Не будем искать здесь никаких происков ЦРУ или пещерной русофобии. Просто так получилось, такая вышла десятка.

Наверное, финны могут предъявить счет за Сибелиуса, норвежцы – за Грига, а англичане – за Пёрселла и Бриттена. Да и сами американцы могут обидеться – у них тоже были Чарлз Айвз и Леонард Бернстайн…

Но Антонио Томмазини решил именно так.

А может, мы составим свою десятку? Шесть прекрасных имен я уже назвал.

А недавно в Вене рядом с оперным театром я с удовольствием сфотографировал плиту на асфальте с именем нашего великого соотечественника – Альфреда Шнитке. А ведь и он мог бы попасть в топ-десятку.

Впрочем, может, и не нужны все эти списки?

Ведь любовь к музыке мы носим внутри себя. И никакие списки не повлияют на нашу любовь к музыке великих русских композиторов.

Сознаюсь: я ненавижу музыку. Практически любую. Ненавижу – если мне ее навязывают. Если я ее слушаю не по собственной воле, а по воле кого-то другого

Конечно, дома или в автомобиле мы вольны слушать то, что хотим, это наше личное дело. Более того, это очень интимная часть нашей жизни, за которой порой – тайна и откровение. Хорошо, казалось бы, знакомые мне люди не раз открывались совсем по-другому именно после поездки в их автомобиле. Один человек неожиданно упал в моих глазах, поскольку в его коллекции дисков была исключительно голимая попса, другой, кого я ставил как раз не особенно высоко, оказался поклонником камерной музыки Брамса и радиостанции “Орфей”… Тем не менее повторю: то, что делает человек за закрытой дверью, – его личное дело, его privacy. Но только до тех пор, пока он это делает наедине с собой, дома, на даче или в автомобиле, пока не вступает в силу принцип “моя свобода кончается там, где начинается твоя свобода”. И сегодня я хочу поговорить как раз о том, как наши права свободных людей попираются именно в музыкальной области.

Вот несколько картинок.

Вы пошли погулять в парк, а тут на вашу беду молодежь включила мощный бум-бокс и завела оглушительный хип-хоп. Вы сели в почти пустое вечернее метро, рассчитывая почитать книжку, а там пара бритоголовых на полную громкость врубила любимую песню про Владимирский централ. Вы сели в ночной поезд и хотите вздремнуть, а радиоточка без умолку и допоздна транслирует концерт группы “Воровайки”. Вы днем вошли в кафе в надежде побеседовать с приятелем, а там надрывается какое-нибудь радио “Попса”, хотя кроме вас посетителей нет… Уверен, каждый из вас вспомнит что-то подобное. И обреченно разведет руками – а что можно сделать?

Я думаю, кое-что все-таки сделать можно.

Конечно, осадить молодняк в парке или электричке боязно – а вдруг по шее накостыляют, особенно если их много, а вы в одиночестве. Обратишься к милиционеру – тот вполне может сказать: а что такого? Ребята гуляют. И будет прав. Нет у нас такого закона, чтобы привлечь расшумевшихся в общественном месте. Но закон можно написать. И принять. В первом, втором и третьем чтениях. Для этого и существуют наши законодатели.

В этом законе должно быть как минимум две части.

С первой – “О громкости” – все просто. Надо обозначить предел громкости в децибелах для открытых и закрытых помещений: поездов, маршруток, автобусов, самолетов и т.д. А также для парков, пляжей, стадионов. Соответствующие службы должны иметь маленький приборчик и право на первый раз – предупреждать, на второй – щадяще штрафовать, на третий – жестко штрафовать, а на четвертый – лишать лицензии или увольнять с работы. Критерий, мне кажется, здесь один: музыка должна звучать с такой громкостью, чтобы люди могли, не напрягаясь, разговаривать друг с другом.

Гораздо сложнее со второй частью этого закона – с контентом. Какую музыку можно давать? Какую желательно не давать и какую музыку не давать ни в коем случае? Здесь законодателю придется поломать голову над точностью формулировок. Но рискну кое-что предложить.

1. Музыка, звучащая в общественных местах, должна быть без слов (“инструментал”). Слова всегда привлекают много внимания.

2. Музыка не должна быть агрессивной. Она должна быть мелодичной, изящной, легкой в хорошем смысле этого слова. Тут трудно обойтись без музыковедческих терминов, но я попробую пояснить на примерах. Шопен – хорошо, Бетховен – не очень, Брукнер – ни в коем случае. Верди – хорошо, Вагнер – так себе, Альбан Берг – ни в коем случае. Луи Армстронг – хорошо, Чарли Паркер – под вопросом, Джон Колтрейн – никогда. Фрэнк Синатра – хорошо, Юрий Антонов – нормально, группа “Кинг Кримсон” – ни в коем случае.

3. Музыка должна принадлежать к европейской культуре. Понятно, это действует только в тех регионах России, где живет подавляющее большинство людей европейской культуры. В регионах типа Башкирии, Татарстана или Якутии их законодательные собрания должны принять собственные решения.

Вот, собственно, и все. Если это будет отлито в четкие и юридически грамотные формулировки, многие из нас вздохнут с облегчением. Хотя борьба за музыкальную экологию только начнется. И будет продолжаться долго.

Чтобы уточнить ситуацию, скажу, что лично я люблю самую разную музыку. Могу под настроение послушать и тяжелый рок, и регги, и хип-хоп. Неплохо знаю популярную музыку, “Битлз”, “АББА”, хорошие советские песни. Но, оставшись один, слушаю совсем другое. И никому это не навязываю. Это, в частности, как раз те, кому я поставил оценку “под вопросом”, “так себе”, “никогда” “ни в коем случае” и “исключено”, – это мои самые любимые: Бетховен, Вагнер, Брукнер, Альбан Берг, Джон Колтрейн, “Кинг Кримсон”. Но для музыкальных обоев они не годятся.

И еще. Все это не имеет никакого отношения к ночным клубам, дискотекам, ресторанам с музыкой и прочим заведениям, куда человек приходит, заведомо зная, что музыка там будет соответствовать представлениям хозяина заведения и публики о прекрасном, и звучать она будет очень громко. Но во всех прочих местах – пожалуйста, дайте покой нашим ушам и остановите музыку!

Интересно, услышат ли меня законодатели в нашем сегодняшнем звуковом хаосе…

Опера сегодня переживает бум, опера в моде, оперный театр занимает лидирующие позиции по части режиссуры, сценографии и многого другого – утверждают одни (и я в их числе). Опера умирает – утверждают другие. Опера давно умерла – считают третьи. Кто прав?

Как ни странно, это зависит от города или страны. Где-то оперное искусство расцветает и привлекает огромные массы людей, где-то стабильно существует на деньги меценатов или налогоплательщиков, а где-то и увядает.

Вот, например, в Италии, на мой взгляд, в опере сейчас период депрессии, хотя это самая оперная страна в мире. У меня вообще есть теория, что настоящие оперы – итальянские, все остальные – немцы, французы, русские, американцы – только более или менее успешно им подражают. Однако великие итальянские театры (Ла Скала в Милане, Сан-Карло в Неаполе, Ла Фениче в Венеции, Арена ди Верона, Римская опера) с трудом переносят финансовые кризисы, их бесконечно лихорадят забастовки, сезоны короткие, постановок мало.

Стабильно существуют оперные театры в Германии, где их поддерживает государство. Есть превосходные театры в Лондоне, Париже, Сиднее. А, скажем, старейший Оперный театр Западного полушария, красивейший, 2000-местный театр города Гаваны (Куба) давно потерял статус оперного театра и стал исключительно театром балетным. А ведь на этой сцене пели Карузо и Джильи.

Нестандартная ситуация в Москве: пять оперных театров, больше чем в любом другом крупном городе мира (в Нью-Йорке, Лондоне, Париже – по два), но вместо того, чтобы дополнять, они часто дублируют друг друга (везде идет, скажем, “Евгений Онегин”), отбивают друг у друга и так не слишком многочисленную публику. В этом смысле наглядный опыт разумного сосуществования являет Петербург, где есть возглавляемая неутомимым Валерием Гергиевым могучая Мариинка – один из лидеров мировой оперной индустрии, предмет всеобщего восторга и восхищения – и набирающий силу Михайловский театр, идущий совсем другим, своим путем.

Примером же практически идеального оперного театра является, на мой взгляд, нью-йоркская “Метрополитен-опера”, театр-праздник. Здесь не бывает плохих или проходных спектаклей. Огромный зал почти на 4000 человек всегда полон, репертуар невероятно разнообразен, на сцене – мировые звезды первой величины.

Вот перечень опер, которые я слушал в МЕТ в январе и феврале: “Симон Бокканегра” – с Дмитрием Хворостовским, дирижер Джимми Ливайн; премьерная “Травиата” – в заглавной роли Марина Поплавская, новаторская постановка режиссера из Германии Вилли Деккера; “Тоска” – с Соней Радвановской, скандальная постановка француза Люка Бонди; премьера оперы Джона Адамса “Никсон в Китае” в постановке знаменитого Питера Селларса; “Ифигения в Тавриде” с Пласидо Доминго и Сьюзан Грэм; “Богема” с Майей Ковалевской и Рамоном Варгасом; “Армида” – редко ставящаяся опера Россини с блистательной Рене Флеминг и совершенно немыслимым тенором афроамериканцем Лоуренсом Броунли; “Дон Паскуале” с Анной Нетребко, дирижер Джимми Ливайн. И все это – примерно за десять дней, лишь случайно вырванный фрагмент сезона.

Помимо двух упомянутых в этом сезоне будут еще премьеры “Бориса Годунова” – режиссер Стивен Уодсворт, в главной роли Рене Папе, дирижер Валерий Гергиев и редчайшей и сложнейшей оперы-буфф Россини “Граф Ори” с фантастическим тенором Хуаном Диего Флоресом, а под конец сезона – самая большая сенсация оперного мира: тетралогия Вагнера “Кольцо Нибелунгов” в постановке любимца московской публики Робера Лепажа, дирижер – оправившийся от болезни неподражаемый Джимми Ливайн.

В общем – все оперные театры мира зеленеют от зависти.

О “Кольце Нибелунгов” стоит сказать особо: впервые в театре будет применена техника 3D. Причем без унизительных темных очков.

Я, честно говоря, пока не очень понимаю, что это значит. Ведь 3D – техника, придуманная для кино или телеэкрана, чтобы создать эффект трехмерного пространства. Но предметы на театральной сцене и так имеют объем, это же реальные предметы, даже если они сделаны из папье-маше или пластика. Чем 3D-декорации будут отличаться от традиционных, сказать пока трудно. Однако волшебник из Квебека мистер Лепаж обещает нам чудо – и я уверен, что так оно и будет, мы же помним его удивительные создания “Обратная сторона Луны” и “Busker’s Opera”, показанные в Москве.

И то, что это чудо рождается именно на сцене “Метрoполитен-опера”, еще раз подтверждает мою мысль: оперный театр сегодня во многом лидирует по части режиссерских идей и создания нового театрального языка.

А потому – ходите в оперу, господа! Вы не пожалеете.

http://www.izvestia.ru/comment/article3152477/

Каждому, кто бывает на концертах филармонической музыки, знакома такая ситуация: закончилась первая часть симфонии – и твой сосед зааплодировал. Весь зал оглянулся на него с осуждением. Сосед смешался и больше до конца концерта не хлопал. Все поняли: он здесь впервые.

Так что же, выходит, не стоит выражать свои чувства, даже если тебе что-то очень понравилось?

Итальянцы в опере частенько устраивают овацию сразу после удачно взятой тенором высокой ноты, наплевав на то, что ария не закончилась. В других странах начинают хлопать после окончания вокальной партии, даже если там еще двенадцать тактов оркестровой постлюдии. В России интеллигентная публика аплодирует уже после окончания музыкального фрагмента. Но во всем мире, если ты в нужный момент не захлопаешь и не закричишь “Браво!”, окружающие посмотрят неодобрительно, типа – ты чо, не понимаешь ни фига?

На джазовом концерте аплодировать прямо во время исполнения не просто можно, но и нужно. Более того, если ты хлопаешь и свистишь в нужных местах, твой рейтинг среди присутствующих резко повышается, ты – свой, ты – инсайдер, ты знаешь, где надо громко захлопать, а где, наоборот, внимательно слушать. Хотя джаз сегодня уже давно не молодежная музыка, а скорее музыка камерная, для знатоков. Но традиция аплодировать после удачно сыгранного соло здесь осталась не отмененной, и уже, очевидно, навсегда.

Концерты популярной музыки и российских рок-групп в России – это то ли музыка на фоне аплодисментов, то ли аплодисменты на фоне музыки. На Западе не совсем так. Мне доводилось бывать в Америке на концертах мегазвезд (Дэвида Боуи, Эрика Клэптона, Брюса Спрингстина), и они там никогда не просят публику подхлопывать им, в отличие от наших корифеев, которые полконцерта только и кричат: “Не слышу вас! Где ваши ручки?” И таки выжимают из публики аплодисменты, идущие не от сердца, а от оглушительного звука предварительно записанных электронных барабанов. Российская публика легко ведется и начинает истово хлопать на любой ерунде, на примитивном ритмическом “рифе”, причем всегда на первую долю (а на Западе всегда – на вторую).

Но вернемся к классической музыке. Я провел небольшое исследование: как обстояло дело раньше, когда то, что сегодня называется классикой, было еще просто современной музыкой, – ну, скажем, в XIX веке. И открыл удивительные вещи. Оказалось, что, в отличие от джаза, рок- и поп-музыки, где “аплодисментная” традиция не меняется много лет, в классике она претерпела существенные, драматические изменения.

Наше сегодняшнее поведение – чинно соблюдать тишину между частями сонаты или симфонии – в XIX веке сочли бы абсурдным. Скажем, Бетховен считал, если не хлопают после каждой части – это провал. (Правда, во времена Бетховена было обычной практикой исполнять в концерте только одну часть из сонаты, что ныне совершенно немыслимо.) Виртуозы типа Листа, Паганини или Рубинштейна очень обижались, если им не устраивали овации после каждой части. Когда Ферруччо Бузони играл свою обработку “Кампанеллы” Листа, то после особо удачных пассажей всегда громко хлопали, и Бузони пережидал аплодисменты (и это было уже в 20-х годах XX века). А на премьере первого фортепианного концерта Шопена в 1830 году между первой и второй частью было вставлено несколько пьес других композиторов, которые имели огромный успех…

Аудиторией середины XIX века было признано, что пианист Александр Дрейшок играет слишком громко: он не давал дамам в партере разговаривать. Вообще в то время пианист (или любой другой солист-виртуоз) не был, как сейчас, подобием жреца или шамана, появляющегося невесть откуда и куда-то исчезающего. Нет, тот же Лист встречал гостей у дверей концертного зала, болтал и выпивал с ними, а затем шел на сцену и играл, как на каком-нибудь сегодняшнем корпоративе.

И композиторы относились к аплодисментам иначе. Вот Моцарт пишет в 1778 году о своей симфонии “Париж”: “В середине первого Аллегро я залудил такой пассажик, который, был уверен, тронет толпу. И я не ошибся: сразу последовал большой аплодисмент”. Брамс писал, что, если после первой части его ре-минорного фортепианного концерта не раздавались громкие аплодисменты, это означало провал. Вагнер ненавидел аплодисменты в середине его опер и в своем Байрейтском театре запретил хлопать. Однако однажды, в “Тангейзере”, после сцены в гроте Венеры какой-то человек громко заорал “Браво!”. Все на него зашикали, капельдинеры бросились к нему, чтобы вывести из зала. И каково же было их удивление, когда оказалось, что нарушителем был не кто иной, как Вагнер собственной персоной.

Почти все исполнители играли тогда по нотам, учить наизусть считалось нелепым. Ошибки, грязные, фальшивые ноты не считались преступлением, наоборот, аудитория ценила, когда тот же Лист, взяв не ту ноту, добавлял какой-нибудь новый пассаж или переходил в другую тональность.

Подобные примеры можно множить и множить.

Но, завершая краткий экскурс, замечу: сейчас модно играть так называемую аутентичную музыку: то есть играть на инструментах той эпохи, в темпах той эпохи, даже в альтерации той эпохи (скажем, частота колебаний для ноты ля будет не 440, как сейчас, а 444, как тогда, и есть фанатики, отстаивающие именно этот строй). Так, может, есть смысл вести себя аутентично и по другую сторону сцены? То есть кричать “Браво!” и хлопать, когда понравится, “букать” и свистеть, когда не нравится. Это, безусловно, внесло бы массу разнообразия в нашу достаточно косную и скучную филармоническую жизнь.

Но кто ж на это пойдет?