Сергей Довлатов издавал с друзьями газету «Новый Американец». Таким вот новым американцем стал и композитор Александр Журбин, который вместе с женой Ириной Гинзбург и сыном уже почти 10 лет живет в Нью-Йорке. Сын заканчивает обучение в Джульярдской школе — лучшей американской конcерватории, и тоже, как и отец, сочиняет музыку.

В Америке Журбин организовал русский театр, который продержался 6 лет и сейчас находится в вынужденной паузе. Бог даст, не навсегда. Александр многое попробовал и перепробовал в Нью-Йорке, не всегда побеждал, но победительную улыбку с его лица не смогли согнать никакие невзгоды.

Эту улыбку Александр Журбин привез в Америку из России, где прогремел когда-то как автор первой русской рок-оперы «Орфей и Эвридика», а потом много и успешно писал музыку для кино, театра и просто музыку для души. Его мюзикл по пьесе И. Бабеля «Закат» был успешно поставлен во многих театрах, а затем и экранизирован («Биндюжник и Король») с участием Джигарханяна, Карцева, Гердта и других замечательных актеров. Наверное эта успешная работа над одесским материалом и привлекла организаторов посвященного Одессе фестиваля, пригласивших Александра Журбина и Ирину Гинзбург вести многие программы (Ирина, кстати, — ведущая русского телевидения в Америке, при этом она, дочь известного переводчика Льва Гинзбурга, хорошо владеет немецким).

Мы с Александром — старые знакомые, давно не виделись и беседовали о многом. Я приведу лишь блиц-часть нашего разговора, эдакое американское интервью.

– Хорошо ли тебе в Нью-Йорке?

Журбин: Ты знаешь, очень хорошо. В будущем году будет 10 лет, как мы там живем, и я могу сказать, что эти десять лет прошли в радостных трудах. Мы много трудились и делали много разных дел, я пробовал себя в разных направлениях, и в артистических и в продюссерских, все это было, повторю, радостно, и я не жалею ни об одном дне, проведенном в Нью-Йорке. Мне хорошо.

— Твоя среда общения американская, русская или смешанная?

— Я бы разделил на две части. Для дела я довольно много общаюсь с американцами, мы все общаемся с американцами, просто потому, что Америка — это страна американцев. Но для души у нас есть просто милая прелестная, интеллигентная компания. Как ты, наверное, знаешь, в Нью-Йорке собрались, если можно так выразиться, сливки русской интеллигенции… Там жили Бродский и Довлатов, живет Барышников, много художников, поэтов, музыкантов. И это наш круг общения для души.

— Каковы твои берлинские впечатления, в частности по поводу того, что здесь происходит фестиваль, посвященный Одессе? Можно ли себе представить такой фестиваль в Нью-Йорке?

— Я, кстати говоря, уже подумал, что очень жаль, что в Нью-Йорке не проводится подобный фестиваль, конечно, там он имел бы гигантский успех.

Просто нужны какие-то люди, которые его бы организовали. И, может быть, я такую идею кому-то и подам. Ведь в Нью-Йорке — огромное количество одесситов и вообще людей, которые с удовольствием пришли бы послушать «за Одессу». А пока я лично организую в начале декабря в Нью-Йорке фестиваль русского кино. Президентом этого фестиваля с российской стороны является Никита Михалков, а с американской стороны Роберт Олтман, великий американский режиссер, сам я возглавляю организационный комитет. У нас будет показано около 20 новых русских фильмов, среди них есть замечательные, просто шедевры в самых разных жанрах. Достаточно назвать такие картины, как «Хрусталев, машину!» Алексея Германа, «Молох» Александра Сокурова, «Сибирский цирюльник» Никиты Михалкова и многие другие. Интерес к фестивалю огромный. Публика уже «дерется», если можно так выразиться, за лучшие места. Но как это все пройдет, сейчас трудно сказать, мне очень хотелось, чтобы это прошло хорошо. Что касается впечатлений от Берлина, то мне здесь очень нравится, и я повторю уже неоднократно высказываемую разными людьми мысль, что в каком-то смысле — это европейский Нью-Йорк, будущий Нью-Йорк. Берлин становится (еще не стал, но становится) культурным, экономическим и политическим центром Европы и я думаю, что через несколько лет это будет настоящий Нью-Йорк, только в немецком варианте.

— Как ты относишься сам к такому явлению, как Брайтон-бич?

— Двояко. С одной стороны я абсолютно восторгаюсь этими людьми, потому что сотворить такой русский «город в городе», огромный район, где все говорят по-русски, где все надписи, все юристы, врачи, магазины, рестораны — все существует в таком русско-одесском варианте… С другой стороны Брайтон-бич — это символ такой ну как бы пара-культуры, субкультуры, которую я лично не очень люблю и не очень принимаю. Это не значит, что это плохо или хорошо, но для меня это немножко псевдо-культура, что ли. Тем не менее я отдаю должное этим людям. Они сотворили буквально за 20 лет (совсем небольшой срок в историческом смысле) целый город, целую жизнь и я перед ними снимаю шляпу.

Реплика Романа Карцева: — А мне нравится на Брайтоне все. Я бываю там подолгу, иногда месяцами. Живу, хожу, общаюсь. Мне нравится и грязь, которая там существует, и поезд, который проходит над головой, так что невозможно в это время говорить (эту минуту там называют «минутой молчания», потому что поезд громыхает над головой прямо на Брайтоне)… Мне все это нравится. Не знаю, может быть, если бы я там жил постоянно, то наверное нашел бы и теневые стороны, но поскольку я всегда приезжаю, как дорогой гость, и меня соответственно встречают с объятьями, и кормят и даже одевали одно время, потому что думали, что у нас там нечего надеть… Короче, ничего плохого я об этом месте вспомнить не могу. Одесситы в неволе кучкуются везде, это у них в крови, помогают друг другу, иногда, правда отбивают жен друг у друга, потому что с другими, чужими они вообще не могут объясниться, так как многие до сих пор языка не знают… Очень редко наши люди «уходят в Америку», живут с американцами и не хотят общаться со своими. Такие случаи есть, но они очень редки.

— Продолжаешь ли ты сочинять?

— Да, и я написал довольно много музыки за эти годы. В частности, я бы хотел упомянуть мюзикл «Камера обскура» по Набокову, который я считаю своей удачей. Либретто, написанное нью-йоркским поэтом Владимиром Мишиным, было одобрено сыном Набокова Дмитрием Владимировичем. Действие, как ты помнишь, происходит в Берлине. И теперь я ищу театр, который бы этои поставил, может быть такой театр и найдется как раз в Берлине?

— Есть уже немало людей, которые, пожив на Западе, вернулись в Москву и я вполне могу себе представить, что если бы ты вернулся, то в смысле карьеры все могло бы сложится успешно. Тем не менее ты не возвращаешься. Почему?

— Ты знаешь, меня неоднократно уже спрашивали: «Вы навсегда уехали?». И с одной стороны я часто искренне отвечаю, как Джеймс Бонд: « Никогда не говори никогда». Потому что действительно, кто знает, всяко жизнь может сложиться, может быть я действительно когда-нибудь окажусь в Москве или где-нибудь там в Аргентине, или в Австралии, кто знает, все может быть. Но с другой стороны я не вижу никаких оснований для себя возвращаться в Москву, потому что я хорошо живу со своей семьей в Америке и при этом я совсем не порываю связей с Россией, я там часто бываю, у меня там делаются какие-то проекты и в театрах и в кино и на телевидении. Так что я по-прежнему там присутствую. А мир сейчас настолько прекрасен, огромен и, я бы сказал, безграничен во всех смыслах этого слова, и в том буквальном смысле, что нет границ, что ездить туда и сюда — это самое большое удовольствие.

Русская Германия, 1999
Адрес статьи: http://www.rg-rb.de/win/47-99/sb_1.shtml

Сколько помню композитора Александра Журбина, он всегда улыбается чуть насмешливой и едва заметной, сдержанной улыбкой, как бы только слегка приоткрывающей то состояние беспокойства, в котором постоянно находится его душа.

Он улыбался, когда в благотворительном концерте пел любимые нами «И как по тонкому льду я к тебе подойду», «Послевоенное танго» или лихую песню из кинофильма «Лес» на стихи Окуджавы:

Наша жизнь — ромашка в поле,

Пока ветер не сорвет,

Дай бог воли, дай бог воли,

Остальное заживет.

Он улыбается с обложек своей книги «Как это делалось в Америке» и компакт-диска «Попытка автопортрета», на котором записана самая популярная его музыка. Он улыбается с фотографий на стенах в его офисе в Манхэттене, где он запечатлен вместе с выдающимися представителями мировой культуры. В этом офисе я брал у Журбина интервью в связи с предстоящим в Нью-Йорке очередным кинофестивалем российских фильмов, который зрители уже окрестили «журбинским». Довольные беседой и друг другом, мы оба улыбались, не подозревая, что смертельная угроза уже нависла над нами, потому что это было всего за несколько дней до нападения на Всемирный торговый центр, а офис Журбина находится от ВТЦ буквально в нескольких десятках метров, на той же Черч Стрит. Через час после гибели ВТЦ я позвонил ему, но телефон сначала не отвечал, а потом и вовсе перестал работать. Каким-то чудом уцелела Е-mail, и когда с ее помощью мне удалось в конце концов связаться с Александром по мобильному телефону, в голосе его были растерянность и тревога: «Цел ли офис, не знаю, пройти туда нельзя. А там — все, что относится к фестивалю…». Если человек говорит таким дрожащим от волнения голосом… Нет, в этот момент он наверняка не улыбался…

Когда читатель будет просматривать эти заметки, Третий ежегодный нью-йоркский фестиваль российских фильмов уже начнется, хотя еще вчера уверенности в этом не было. Первым, кто сказал «Жизнь продолжается», был сам Александр Журбин, так что все-таки фестиваль состоится, как состоялся непосредственно перед ним 39-й нью-йоркский Международный кинофестиваль.

Фестиваль российского кино открывается 14 октября в кинотеатре Ziegfeld Theater в Манхэттене. Когда три года назад в Нью-Йорке состоялся первый такой фестиваль, казалось, что эта акция единовременная, и она канет в Лету так же, как и, к сожалению, большинство затей подобного рода. Но потом он состоялся и во второй раз, и, хотя и привлек к себе значительно большие кинематографические силы, сомнения в жизнестойкости все же вызывал. И вот теперь третий фестиваль, угроза срыва которого из-за терактов была более чем реальной, похоже, все-таки состоится и обещает быть значительнее прежних, хотя и два предыдущих — это и опыт, формирование традиций, и в то же время положительная оценка самой идеи фестиваля российских фильмов в столице мира.

Всем понятно, что подобная акция не может состояться без участия почетных президентов и директоров, оргкомитетов и спонсоров. И все они действительно участвуют как с американской, так и с российской сторон. Почетным президентом фестиваля от России является Никита Михалков, от США — Роберт Олтман.

Зрители однако хорошо понимают, что такую огромную машину может привести в действие только подлинный энтузиаст-подвижник. Имя председателя Оргкомитета фестиваля нам хорошо известно: Александр Журбин. Вопрос о том, почему популярный композитор стал организатором крупного кинофестиваля, занимал меня давно. «Нужно бы при встрече спросить, — сказал я себе…

Договориться с Журбиным о встрече было непросто — до открытия фестиваля оставалось уже немного времени («А некоторые фильмы, которые будут показаны, еще находятся на монтажных столах» — сказал мне позже А. Журбин), и дел у главного организатора было невпроворот.

— Александр, этот фестиваль российских фильмов — уже третий, и, судя по всему, и качество, и популярность его возрастают. Но был ведь и первый, и идея его проведения из чего-то же возникла? Из чего? Какова его цель? На какого зрителя он рассчитан?

— Идея фестиваля достаточно прозрачна, она носилась в воздухе. В России есть прекрасные режиссеры и достойные фильмы. Другое дело, оказалась ли идея плодотворной, а это может показать только жизнь. Если бы я предлагал, ну, к примеру, провести в Нью-Йорке День юного мичуринца, сразу было бы ясно, что эта идея обречена на провал. Впрочем, кто его знает…

Но похоже, что идея российского кинофестиваля «овладевает массами»: я получаю все больше писем и телефонных звонков не только из Нью-Йорка, но и из Флориды, Миннеаполиса, Чикаго, из других отдаленных мест, в которых незнакомые мне американцы спрашивают: «А правда ли, что будет российский кинофестиваль?», «Не можете ли вы сообщить даты и программу?» и т.п. Сейчас программа уже опубликована почти полностью, а все вопросы можно выяснить не только по объявленным телефонам (212-619-3033), но и на нашем веб-сайте www. NFRFilm. com.

На фестивале будут практически только новые фильмы, которые не стоит даже пытаться найти в видеопрокате. Зрителей ждут и сюрпризы, о которых они узнают только накануне. Это относится и к программе закрытия фестиваля. Не скрою, такова тактика всех фестивалей, руководители которых опасаются, как бы кто не перешел им дорогу, и поэтому публикуют программу в последний момент и не всю. Даже Ричард Пенни, знаменитый киноменеджер, директор ежегодного Нью-йоркского кинофестиваля, на котором показываются лучшие фильмы мира текущего года (этот фестиваль начался в сентябре и закончится как раз в день открытия нашего), ушел от ответа, когда я был у него в гостях и спросил, чем он собирается удивлять публику.

— В газетах писали, что на этот раз фестиваль будет конкурсным. Это действительно так?

— Не совсем. У нас нет возможности и статуса устанавливать первую премию, определять лучших актеров и т.д. Но мы будем вручать спонсорские призы, и будет жюри. В него войдут 5 американских кинодеятелей, хорошо знакомых с русским кино. В оргкомитет же фестиваля входят и известные российские кинематографисты, живущие и работающие здесь: Борис Фрумин, Слава Цукерман. Они тоже представили свои фильмы.

Во время открытия фестиваля на огромном экране кинотеатра Ziegfeld будет показан фильм «Сибирский цирюльник» Никиты Михалкова в его присутствии.

В русской общине фильм известен по видеопленкам, но должен сказать, что увидеть на большом экране такой фильм, который хорошо характеризуется американским словом «продакшн», где в гигантских массовых сценах участвует, например, 30 тысяч бегущих людей, — это совсем другое впечатление, которое видеофильм, конечно, передать не может.

Фильму вообще-то уже три года, но для американцев он — новый, поскольку официально не представлялся. К Н.Михалкову можно относиться по-разному, по-разному оценивать его творчество, но он безусловно остается самым известным российским кинодеятелем на Западе: режиссером, актером, организатором, и он к тому же еще и Президент фонда культуры.

Мы покажем фильмы и других именитых режиссеров: «Телец» Александра Сокурова — о последних днях вождя мировой революции; «Второстепенные люди» Киры Муратовой — о необыкновенной жизни обыкновенных — «второстепенных» — жителей Земли; «Нежный возраст» Сергея Соловьева — о трудной молодости тех, чья жизнь пришлась на начало 80-х годов в Москве. Ни Сокуров, ни Муратова сами, к сожалению, не приедут. «Зачем?» — спрашивают они философски, но кое-кто из их актеров ожидается. С. Соловьев должен появиться на фестивале в составе современной российской кинематографической элиты: помимо Н. Михалкова и С.Соловьева, это директор «Мосфильма» Карен Шахназаров, директор «Ленфильма» Виктор Сергеев, министр кинематографии России Александр Голутва, возможно, министр культуры М. Швыдкой и другие.

К. Шахназаров как режиссер представляет необычную картину «Яды, или всемирная история отравлений» с Олегом Басилашвили, а гость фестиваля замечательный актер Александр Збруев покажет комедию молодого режиссера А. Разенкова «Северное сияние”, где он играет главную роль.

Слава Цукерман представил на фестиваль свой снятый некоторое время тому назад в Америке фильм «Liquid Sky» («Жидкое небо»), больше известный американцам, чем нашим соотечественникам. Его тоже стоит посмотреть на большом экране, потому что это глубокий и такой немного странный, очень красивый фильм с интересными цветовыми эффектами. Борис Фрумин представляет свой фильм «Black and White» («Черное и белое»), тоже снятый уже в Америке — историю любви русской эмигрантки и ньюйоркца Роя.

В программе фестиваля не только разнообразные по жанрам художественные фильмы (криминал и любовь, эротика и лирика, мелодрама и комедия), но и неординарное документальное кино: «Портрет» режиссера С. Лучишина — первая премия в Каннах 2001г. в конкурсе короткометражного фильма, фильмы об Андрее Тарковском, о знаменитом джазовом музыканте Эдди Рознере. Последний, который называется «Джазмен из ГУЛАГа», сделан французскими кинематографистами. Кстати сказать, на фестивале будет показано несколько фильмов, сделанных вне России: в США, Германии, Турции, Австралии. В них играют популярные российские актеры. Один из этих фильмов под названием «Quickie» снят режиссером Сергеем Бодровым-старшим в Германии. Это боевик о русском криминале в Калифорнии. В главных ролях в фильме снимались Владимир Машков и Дженнифер Джейсон Ли.

 «Quickie», который представит С.Бодров, будет показан в кинотеатре «Clearview Cinema» на закрытии кинофестиваля 21 октября.

— Александр, а теперь я хочу задать вам вопрос не как любитель кино, а как давний поклонник вашей музыки. Как случилось, что ученик Николая Пейко, подающий большие надежды композитор, в двадцать девять лет автор имевшей шумный успех первой рок-оперы на русском языке «Орфей и Эвридика» и распеваемых народом песен — мелодичных, задушевных, на хорошие, легко ложащиеся на музыку стихи — и вдруг кинопродюсер? Или не вдруг? Казалось бы — стриги купоны ранней славы, делай то, что уже получается хорошо, как делают многие и многие… А вы стали сочинять музыку к балетам, мюзиклам, писать симфонии, концерты, вокально-симфоническую музыку и музыку к драматическим спектаклям…

— И телефильмам, и кинофильмам… Наверное, это характер. Я не могу стоять на одном месте. Если я написал, например, симфонию, то следующая, если я ее задумаю, будет совсем не похожа на эту. После рок-оперы я писал камерную музыку, а потом большую оперу для традиционного театра. Старался не повторяться и потому часто пробовал себя в других жанрах. Конечно, это не всегда удавалось, особенно когда речь шла о каких-то заказных работах, которых у меня в жизни тоже было немало. Последние примерно 10 лет я по разным причинам не писал песен, но скажу честно, мне скучно без этого, и я надеюсь, что до конца моей жизни мне еще удастся написать несколько песен, которые бы пришлись людям по душе.

— Вот, как эта, например:

Ах, необыкновенное

танго послевоенное,

Что плывет в проходные дворы

На глазах детворы…

Дальше поем с Журбиным вместе:

— И косынки, и кепочки,

Повзрослевшие девочки,

Уцелевшие мальчики –

Свет не гаснет в очах.

Чьи-то тонкие пальчики,

Чьи-то тонкие пальчики,

Словно лычки, лежат на плечах…

В Нью-Йорке у меня был свой театр, здесь я организовывал несколько таких крупномасштабных акций, как, например, «Юбилей Москвы» в Карнеги Холле. Фестиваль же российских фильмов — это огромное событие, в организацию которого вовлечены сотни, если не тысячи людей.

— В последнее время вы часто бываете в России и как-то сказали, что там у вас есть сейчас несколько новых проектов. Все эти многочисленные и разнородные акции, за которые вы беретесь здесь, в Америке, и в России — это продолжение вашего юношеского стремления не стоять на месте и все попробовать или же давление обстоятельств?

— Как обычно бывает в жизни, и первое, и второе, и, наверное, что-то еще и третье. Есть семья, есть жизнь, есть материальные проблемы, есть сын, которого до недавнего времени нужно было поддерживать. Ведь не секрет, что зарабатывать в Америке деньги сочинением музыки не удается практически никому.

— И вы занялись киноменеджментом?

— Дело в том, что в мире кино я вращался всю жизнь, ведь я написал музыку к огромному количеству фильмов — более 50. Кино вызывает у людей интерес в принципе, и российское кино, думаю, не исключение. Я действительно считаю, что в России очень много талантливых кинематографистов, уж во всяком случае не меньше чем, скажем, в Иране или Тайване. Они достойны того, чтобы мир о них знал, и не только о Михалкове или Сокурове. Вот у меня и появилось, быть может, несколько дон-кихотское намерение это осуществить. Среди фестивальных фильмов есть несколько подлинно талантливых. От просмотра их испытываешь настоящую художественную боль. Испытать подобную боль на нашем фестивале я желаю всем зрителям.

Наш бывший соотечественник композитор Александр ЖУРБИН в Москве не живет уж десять лет. Он перебрался в Америку, но на родину приезжает довольно часто. В Нью-Йорке чем только не занимался: работал на радио, создал русский театр, в спектаклях которого играла Елена Соловей, дважды провел фестиваль русского кино. И, конечно, продолжал писать музыку.

 — В 1986 году мы с женой впервые приехали в Нью-Йорк к нашей американской подруге. У меня была высокая температура, пришлось посидеть дома, а моя Ира отправилась на Бродвей. Вернулась со словами, что хочет жить в этом городе. На дворе был октябрь — лучшая пора в Нью-Йорке. Прошелся по Бродвею и я. К тому моменту много где удалось побывать: в Лондоне, Париже, Италии. Многое повидал. И все же Нью-Йорк произвел совершенно необыкновенное впечатление. Мы погрузились в музыкальную и театральную жизнь, ходили на невероятные оперные спектакли и мюзиклы. И ночная жизнь кипела — бары, рестораны. Не забывайте, что Советский Союз еще существовал, хотя начиналась перестройка. У нас многое еще было нельзя, и в одиннадцать вечера в Москве замирала жизнь. Мы влюбились в Нью-Йорк и поняли, что хотим пожить в Америке. Планов переезда тогда не было. Потом я еще раз пять ездил в Америку по разным поводам. Получил несколько интересных предложений, связанных с работой. Тогда это уже было возможно. Не требовалось для этого эмигрировать, не было парткома и месткома. Сел в самолет и поехал работать в Америку. Было мне тогда сорок четыре года.

Сначала подписал контракт на три года, потом еще на три. Так прошло шесть лет, и стало ясно, что возвращение назад почти невозможно. С человеком, долго живущим за границей, происходят внутренние перемены.

Возможно, в ближайшее время я приеду в Россию на более длительный срок. У меня есть несколько музыкальных проектов, проектов, связанных с театром, кино. Собираюсь провести фестиваль собственного творчества, объединить несколько спектаклей, фильмов, концертов под условным названием «Десять лет отсутствия».

 — Давайте посмотрим на жизнь, как на две чаши весов. Что было тут и что там?

 — Тут — карьера прежде всего. Я достиг в профессии потолка. Был известным композитором. Сочинял музыку для театра и кино, гастролировал по всей стране, выезжал за границу, зарабатывал приличные деньги. Имел славу, богатство, почет. Но чувство неудовлетворенности тем не менее меня не покидало.

Кроме того, к 90-му году в России наступили странные времена. Экономически все было плохо. Но главное — в духовном плане дело обстояло не лучшим образом. Вдруг всех перестало интересовать искусство как таковое. Люди мало ходили в театр и в кино, не читали книг. Был мрачный период русской духовной истории. По прошествии десяти лет это стало явным. Именно тогда мне предложили солнечный контракт в Нью-Йорке. Мы уехали. И я ни секунды не жалею об этом. На вопросы о том, что было бы, если б я не уехал тогда, мне трудно ответить. Может, и неплохо бы все сложилось, а может, стало бы худо. Мне очень нравится то, что я последние десять лет провел в Америке и вступил в новое измерение своей жизни.

 — А в творчестве соизмеримо то, что сделано там и тут?

 — Считаю, что за эти десять лет сделал не так уж и много в композиторской своей жизни, несмотря на то, что написал оперу, балет, симфонию, концерт для виолончели с оркестром, три мюзикла, камерную музыку, кантату на стихи Бродского. То есть я работал, писал музыку. Но мне не удалось стать композитором, который пишет музыку по-американски. Существует расхожее мнение, что музыка — это интернациональный язык, она не нуждается в переводе. Абсолютно ложное утверждение. Даже польская музыка отличается от чешской, а уж русская и американская — абсолютно разные. Научиться говорить на музыкальном языке другой страны куда сложнее, чем выучиться говорить по-английски. Поэтому так мало композиторов, ставших успешными в другой стране.

Вот когда я организую фестиваль собственного творчества в России и открою людям то, что я сделал за последние годы — никто же об этом не знает, — тогда можно будет сказать: «Смотри-ка, а он не пропал!»

В Америке я открыл в себе новые возможности. Прежде я не занимался продюсерством, журналистикой. Был просто композитором, писал музыку и получал за это деньги. Жизнь научила многому другому: играть на рояле, заниматься аранжировкой чужой музыки, быть радиожурналистом и продюсером. Выпустил книгу, заканчиваю следующую. Запланировал написать еще книг восемь — есть в моей жизни кусочки, которые будут постепенно выплывать. Занимаюсь самыми разными вещами и стараюсь честно выполнить данное мне Богом поручение. Помните: дар — это поручение. Всегда ожидаю худшего и надеюсь на лучшее.

Я горжусь тем, что долгие годы продолжаю работать как композитор кино и театра. Несколько российских театров собираются поставить мною написанное. Недавно побывал в Минске, где отмечалось 25-летие моей оперы «Орфей и Эвридика», — столько лет идет этот спектакль и сыгран три тысячи раз. В театре «Шолом» состоялась премьера моего мюзикла «Блуждающие звезды». В Минске ставят мою оперу «Разбитое зеркало». В Нью-Йорке планирую сделать шоу «Из России с песней». Буду один за роялем, стану петь, говорить по-английски. Это офф-бродвейский проект. Есть уже и продюсер, и деньги. Заканчиваю концерт для скрипки с оркестром. Работаю вовсю. Надеюсь еще удивить мир.

 — Что же меняется в человеке, долгое время находящемся в чужой стране?

 — Добавляется то, что можно назвать словом «толерантность». Есть такое замечательное слово, которое с трудом переводится на русский язык и чаще всего, как «терпимость». На самом деле толерантность означает то, что гораздо спокойнее и понятливее относишься к нуждам других людей. Свобода — это ведь возможность вести себя так, чтобы не досаждать другим. Моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого человека. Надо уметь вести себя так, чтобы в обществе, в котором ты живешь, не доставлять никому особых хлопот. Все попытки нарушить такую свободу в Америке мгновенно пресекаются. В России, к примеру, разбушевавшийся в ресторане человек пользуется особой любовью. Его рассматривают: надо же, напился, бьет кого-то стаканом по голове, вот человек гуляет, какой молодец. В Америке полиция немедленно наденет такому господину наручники и правильно сделает. Кроме того, в Америке быстро привыкаешь к комфорту.

Мне трудно судить о собственных качествах. Мне-то, как и любому другому человеку, кажется, что я с детства не менялся. Те, кто давно меня не видел, говорят, что я стал гораздо спокойнее. Суета уходит. Наступает с годами момент, когда перестаешь гоняться за ерундой, задумываешься о вечности. Вот и я стал сосредоточеннее. Ностальгии у меня нет и не было, поскольку я регулярно бываю в России. Ностальгия может быть только по чему-то недостижимому, по молодости, например.

 — Один известный политик недавно сказал, что счастье — это здоровье, свобода, деньги, а если очень повезет, то еще и любовь в придачу. У вас есть формула счастья?

 — Это мир с самим собой. Деньги, конечно, хорошо, но можно и без них прожить. Здоровье — это самое важное. Но Ницше, например, был тяжело больным человеком, однако, подозреваю, что он был счастливым. Мы все чем-то скованы. Человек опутан тысячей нитей семейных и социальных обязательств. Свобода — всегда некая иллюзия. Счастье — это возможность быть довольным самим собой, когда ты говоришь себе: «Как хорошо, вышел на улицу — солнце светит, дождик пошел». «Замечаешь самые простые и прекрасные вещи. К миру внутри себя человек приходит после огромного труда и суеты.

 — Вы отправлялись в Америку с контрактом в руках, но с вами ехали жена и ребенок. Самореализация им была тоже важна…

 — За ребенка я был больше всего спокоен. Время подтвердило мою правоту. Сыну было тогда одиннадцать лет. В столь юном возрасте адаптация происходит радостно. Сейчас мой сын стал абсолютным американцем, но при этом остается русским мальчиком. Хотя русских книг не читает, русских песен не слушает. В семье мы, естественно, говорим по-русски, но иногда переходим на английский, которым я владею теперь почти как русским.

Я доволен сыном. Он окончил, говоря русским языком, Нью-Йоркскую консерваторию по классу альта. Пишет музыку, занимается аранжировками, дирижирует. Живет отдельно. Четыре года назад мы купили ему квартиру в шикарном доме, в шикарном месте. У него нет телевизора. Все новости узнает из Интернета.

Моя жена Ирина работала на русском телевидении и в рекламе. А в России была членом Союза писателей, сочиняла стихи. Мы вместе писали песни. Меня часто спрашивают: «А как же общение? Здесь вы были в центре своего круга». Действительно, у меня была в Москве на Пушкинской площади двухсотметровая студия, где мы принимали гостей со всего мира. Но и в Нью-Йорке существует огромный круг людей, которых мы любим. Там довольно большой слой русских интеллектуалов — художников, писателей, артистов, философов. Нью-Йорк собрал отборнейшие силы российской интеллигенции: это Барышников, Шемякин, Неизвестный… Еще недавно там жил Бродский. Есть с кем поговорить. Я благодарен судьбе за то, что последнее десятилетие мне довелось прожить в Нью-Йорке. Это бесконечная фиеста, которая всегда с тобой. Никакой Париж, Лондон или Гамбург не могут сравниться с Нью-Йорком. Разве что Москва.

 — Очень уж далека Америка…

 — Скоро в России выйдет новая моя книга, так в ней будет глава «8 1/2 часов». Дело в том, что однажды, находясь в самолете и в очередной раз пересекая океан (делаю это раз шесть в год), я услышал слова пилота: «Рейс Нью-Йорк — Москва». Время в пути восемь с половиной часов». И я вспомнил, что, живя в Москве, часто ездил в Ленинград. Поезд шел те же восемь с половиной часов. Я тогда бесконечно мотался из Москвы в Ленинград — писал музыку для «Ленфильма». Ничего, оказывается, не изменилось. Только теперь летаю самолетом, а раньше ездил поездом. Земной шарик маленький. И Нью-Йорк на самом деле близко.

В апреле в Москве пройдет фестиваль композитора Александра Журбина «Возвращение Орфея»

Журбин — автор шести опер (в том числе первой советской рок-оперы «Орфей и Эвридика»), трех балетов, трех симфоний, 18 мюзиклов, не считая песен и музыки к кинофильмам. В 1990 году уехал работать в США, где освоил «смежные профессии» — журналиста, продюсера, руководителя Русско-американского музыкального театра.

— В этом году, — рассказывает композитор корреспонденту «МН» Ольге Дунаевской, — я наконец возвращаюсь «на круги своя», к своему прямому делу — сочинению музыки.

— Рок-опера «Орфей и Эвридика» сделала вас знаменитым. Какую работу вы сами считаете наиболее удачной?

— «Орфей и Эвридика» игралась две с половиной тысячи раз, причем в первые десять лет — каждый день! В ней пели Альберт Асадулин и Ирина Понаровская, и с нее начался петербургский театр «Рок-опера». Вторым «счастливым» спектаклем был мюзикл «Закат» по Бабелю (либретто Асара Эппеля). Он ставился и в СНГ, и в Америке. А среди любимых, но, может быть, не сумевших «раскрутиться», мюзикл «Фьоренца» по Томасу Манну (он сейчас ставится) и «Разбитое зеркало» по Бертольду Брехту.

— Только что в Московском театре Луны прошла премьера вашего мюзикла «Губы». Вы довольны спектаклем?

— Эту работу я тоже долго вынашивал — 18 лет. Она основана на набоковской «Камера-обскура». Это трагедия, но ее эмоциональный завод позволили сделать мюзикл. И спектакль Сергея Проханова, мне кажется, заслуживает самой высокой оценки.

— В Америке вы писали музыку?

— Приехав туда, я был полон оптимизма и хотел пробиться в «большое» кино. Но в Америке, если ты не являешься членом определенного профсоюза, у тебя ничего не получится. Тебе даже не дают шанса. Голливудский продюсер не может рисковать.

— А какая она — голливудская музыка? В чем ее специфика?

— Всегда очень высокого качества, с мощной, разработанной партитурой, без электронных побрякушек. Голливуд вышел из Европы — откуда ему еще взяться? Первые фильмы делали эмигранты из России и с Украины. И голливудская музыка — это смесь ковбойских мелодий, негритянского блюза и еврейских сентиментальных мотивов.

— Каковы музыкальные вкусы русскоязычной эмиграции?

— В основном культурная жизнь эмигрантов группируется вокруг русских ресторанов. В Нью-Йорке только на Брайтоне их пятьдесят, но в конце недели туда не протолкнуться. Девяносто процентов эмигрантов не интересуются американской культурой — только киносплетни на уровне желтой прессы. Сейчас и телевидение есть русскоязычное. В Америке русский родной для трех миллионов человек, и для них все еще гораздо интереснее новости, напечатанные, например, в «МН». Им безразличны Мадонна или Элтон Джон, их больше волнует Алла Борисовна Пугачева.

— Русская эмигрантская культура не существует?

— Я уехал не как эмигрант, у меня был контракт на несколько лет, но в первое время я много думал о создании русской культуры за рубежом, создал русско-американский музыкальный театр — короче, со рвением взялся за дело. Но сейчас понимаю, что ошибался. Эмигрантской культуры нет, есть русская, и ее центр — в России, и никогда он никуда не переедет. В романе Набокова «Ада» выведена некая страна Ладора — это Россия, перемещенная примерно в область Массачусетса. Но мечте Владимира Владимировича не суждено сбыться: Россия навсегда останется в России. А сейчас «эмиграция» — вообще устаревшее понятие: мир стал един.

— В Нью-Йорке уже не первый раз проходит фестиваль российского кино и вы — его отец-основатель.

— Да. Продвижение в Америке российского кино — дело последних лет моей жизни. В Нью-Йорке проводятся фестивали всех «малогабаритных» стран, российского же не было. Сейчас я превратился почти в профи: хорошо представляю ситуацию в российском кинематографе, знаю, чего хотят люди в Америке, и сам решаю, что показывать. За три года наш фестиваль стал «брэндом», и в России к нему относятся как к своему. И я надеюсь, что фестиваль будет жить.

— Для российского кино вы что-нибудь сочиняете?

— Пишу музыку к двум кинопроектам: сериалу по роману Василия Аксенова «Московская сага» (режиссер Дмитрий Барщевский, сценарист Наталья Виолина) и к фильму по роману Анатолия Рыбакова «Тяжелый песок».

До того, как не смогу ничего делать, хочу написать несколько серьезных произведений. Предполагаю создать в Москве музыкальный театр «Оф-Бродвей» из молодежи, которая играет «Фьоренцу». Хочу написать несколько песен и мюзиклы по Сергею Довлатову, Антону Чехову и Льву Толстому.

— А что вы больше всего любите?

— Больше всего я люблю играть на рояле и петь хриплым голосом. Песен я знаю множество. Мечтаю открыть в Москве «Клуб Александра Журбина», где каждый вечер я играл бы для своих друзей.