Author: admin

Сколько помню композитора Александра Журбина, он всегда улыбается чуть насмешливой и едва заметной, сдержанной улыбкой, как бы только слегка приоткрывающей то состояние беспокойства, в котором постоянно находится его душа.

Он улыбался, когда в благотворительном концерте пел любимые нами «И как по тонкому льду я к тебе подойду», «Послевоенное танго» или лихую песню из кинофильма «Лес» на стихи Окуджавы:

Наша жизнь — ромашка в поле,

Пока ветер не сорвет,

Дай бог воли, дай бог воли,

Остальное заживет.

Он улыбается с обложек своей книги «Как это делалось в Америке» и компакт-диска «Попытка автопортрета», на котором записана самая популярная его музыка. Он улыбается с фотографий на стенах в его офисе в Манхэттене, где он запечатлен вместе с выдающимися представителями мировой культуры. В этом офисе я брал у Журбина интервью в связи с предстоящим в Нью-Йорке очередным кинофестивалем российских фильмов, который зрители уже окрестили «журбинским». Довольные беседой и друг другом, мы оба улыбались, не подозревая, что смертельная угроза уже нависла над нами, потому что это было всего за несколько дней до нападения на Всемирный торговый центр, а офис Журбина находится от ВТЦ буквально в нескольких десятках метров, на той же Черч Стрит. Через час после гибели ВТЦ я позвонил ему, но телефон сначала не отвечал, а потом и вовсе перестал работать. Каким-то чудом уцелела Е-mail, и когда с ее помощью мне удалось в конце концов связаться с Александром по мобильному телефону, в голосе его были растерянность и тревога: «Цел ли офис, не знаю, пройти туда нельзя. А там — все, что относится к фестивалю…». Если человек говорит таким дрожащим от волнения голосом… Нет, в этот момент он наверняка не улыбался…

Когда читатель будет просматривать эти заметки, Третий ежегодный нью-йоркский фестиваль российских фильмов уже начнется, хотя еще вчера уверенности в этом не было. Первым, кто сказал «Жизнь продолжается», был сам Александр Журбин, так что все-таки фестиваль состоится, как состоялся непосредственно перед ним 39-й нью-йоркский Международный кинофестиваль.

Фестиваль российского кино открывается 14 октября в кинотеатре Ziegfeld Theater в Манхэттене. Когда три года назад в Нью-Йорке состоялся первый такой фестиваль, казалось, что эта акция единовременная, и она канет в Лету так же, как и, к сожалению, большинство затей подобного рода. Но потом он состоялся и во второй раз, и, хотя и привлек к себе значительно большие кинематографические силы, сомнения в жизнестойкости все же вызывал. И вот теперь третий фестиваль, угроза срыва которого из-за терактов была более чем реальной, похоже, все-таки состоится и обещает быть значительнее прежних, хотя и два предыдущих — это и опыт, формирование традиций, и в то же время положительная оценка самой идеи фестиваля российских фильмов в столице мира.

Всем понятно, что подобная акция не может состояться без участия почетных президентов и директоров, оргкомитетов и спонсоров. И все они действительно участвуют как с американской, так и с российской сторон. Почетным президентом фестиваля от России является Никита Михалков, от США — Роберт Олтман.

Зрители однако хорошо понимают, что такую огромную машину может привести в действие только подлинный энтузиаст-подвижник. Имя председателя Оргкомитета фестиваля нам хорошо известно: Александр Журбин. Вопрос о том, почему популярный композитор стал организатором крупного кинофестиваля, занимал меня давно. «Нужно бы при встрече спросить, — сказал я себе…

Договориться с Журбиным о встрече было непросто — до открытия фестиваля оставалось уже немного времени («А некоторые фильмы, которые будут показаны, еще находятся на монтажных столах» — сказал мне позже А. Журбин), и дел у главного организатора было невпроворот.

— Александр, этот фестиваль российских фильмов — уже третий, и, судя по всему, и качество, и популярность его возрастают. Но был ведь и первый, и идея его проведения из чего-то же возникла? Из чего? Какова его цель? На какого зрителя он рассчитан?

— Идея фестиваля достаточно прозрачна, она носилась в воздухе. В России есть прекрасные режиссеры и достойные фильмы. Другое дело, оказалась ли идея плодотворной, а это может показать только жизнь. Если бы я предлагал, ну, к примеру, провести в Нью-Йорке День юного мичуринца, сразу было бы ясно, что эта идея обречена на провал. Впрочем, кто его знает…

Но похоже, что идея российского кинофестиваля «овладевает массами»: я получаю все больше писем и телефонных звонков не только из Нью-Йорка, но и из Флориды, Миннеаполиса, Чикаго, из других отдаленных мест, в которых незнакомые мне американцы спрашивают: «А правда ли, что будет российский кинофестиваль?», «Не можете ли вы сообщить даты и программу?» и т.п. Сейчас программа уже опубликована почти полностью, а все вопросы можно выяснить не только по объявленным телефонам (212-619-3033), но и на нашем веб-сайте www. NFRFilm. com.

На фестивале будут практически только новые фильмы, которые не стоит даже пытаться найти в видеопрокате. Зрителей ждут и сюрпризы, о которых они узнают только накануне. Это относится и к программе закрытия фестиваля. Не скрою, такова тактика всех фестивалей, руководители которых опасаются, как бы кто не перешел им дорогу, и поэтому публикуют программу в последний момент и не всю. Даже Ричард Пенни, знаменитый киноменеджер, директор ежегодного Нью-йоркского кинофестиваля, на котором показываются лучшие фильмы мира текущего года (этот фестиваль начался в сентябре и закончится как раз в день открытия нашего), ушел от ответа, когда я был у него в гостях и спросил, чем он собирается удивлять публику.

— В газетах писали, что на этот раз фестиваль будет конкурсным. Это действительно так?

— Не совсем. У нас нет возможности и статуса устанавливать первую премию, определять лучших актеров и т.д. Но мы будем вручать спонсорские призы, и будет жюри. В него войдут 5 американских кинодеятелей, хорошо знакомых с русским кино. В оргкомитет же фестиваля входят и известные российские кинематографисты, живущие и работающие здесь: Борис Фрумин, Слава Цукерман. Они тоже представили свои фильмы.

Во время открытия фестиваля на огромном экране кинотеатра Ziegfeld будет показан фильм «Сибирский цирюльник» Никиты Михалкова в его присутствии.

В русской общине фильм известен по видеопленкам, но должен сказать, что увидеть на большом экране такой фильм, который хорошо характеризуется американским словом «продакшн», где в гигантских массовых сценах участвует, например, 30 тысяч бегущих людей, — это совсем другое впечатление, которое видеофильм, конечно, передать не может.

Фильму вообще-то уже три года, но для американцев он — новый, поскольку официально не представлялся. К Н.Михалкову можно относиться по-разному, по-разному оценивать его творчество, но он безусловно остается самым известным российским кинодеятелем на Западе: режиссером, актером, организатором, и он к тому же еще и Президент фонда культуры.

Мы покажем фильмы и других именитых режиссеров: «Телец» Александра Сокурова — о последних днях вождя мировой революции; «Второстепенные люди» Киры Муратовой — о необыкновенной жизни обыкновенных — «второстепенных» — жителей Земли; «Нежный возраст» Сергея Соловьева — о трудной молодости тех, чья жизнь пришлась на начало 80-х годов в Москве. Ни Сокуров, ни Муратова сами, к сожалению, не приедут. «Зачем?» — спрашивают они философски, но кое-кто из их актеров ожидается. С. Соловьев должен появиться на фестивале в составе современной российской кинематографической элиты: помимо Н. Михалкова и С.Соловьева, это директор «Мосфильма» Карен Шахназаров, директор «Ленфильма» Виктор Сергеев, министр кинематографии России Александр Голутва, возможно, министр культуры М. Швыдкой и другие.

К. Шахназаров как режиссер представляет необычную картину «Яды, или всемирная история отравлений» с Олегом Басилашвили, а гость фестиваля замечательный актер Александр Збруев покажет комедию молодого режиссера А. Разенкова «Северное сияние”, где он играет главную роль.

Слава Цукерман представил на фестиваль свой снятый некоторое время тому назад в Америке фильм «Liquid Sky» («Жидкое небо»), больше известный американцам, чем нашим соотечественникам. Его тоже стоит посмотреть на большом экране, потому что это глубокий и такой немного странный, очень красивый фильм с интересными цветовыми эффектами. Борис Фрумин представляет свой фильм «Black and White» («Черное и белое»), тоже снятый уже в Америке — историю любви русской эмигрантки и ньюйоркца Роя.

В программе фестиваля не только разнообразные по жанрам художественные фильмы (криминал и любовь, эротика и лирика, мелодрама и комедия), но и неординарное документальное кино: «Портрет» режиссера С. Лучишина — первая премия в Каннах 2001г. в конкурсе короткометражного фильма, фильмы об Андрее Тарковском, о знаменитом джазовом музыканте Эдди Рознере. Последний, который называется «Джазмен из ГУЛАГа», сделан французскими кинематографистами. Кстати сказать, на фестивале будет показано несколько фильмов, сделанных вне России: в США, Германии, Турции, Австралии. В них играют популярные российские актеры. Один из этих фильмов под названием «Quickie» снят режиссером Сергеем Бодровым-старшим в Германии. Это боевик о русском криминале в Калифорнии. В главных ролях в фильме снимались Владимир Машков и Дженнифер Джейсон Ли.

 «Quickie», который представит С.Бодров, будет показан в кинотеатре «Clearview Cinema» на закрытии кинофестиваля 21 октября.

— Александр, а теперь я хочу задать вам вопрос не как любитель кино, а как давний поклонник вашей музыки. Как случилось, что ученик Николая Пейко, подающий большие надежды композитор, в двадцать девять лет автор имевшей шумный успех первой рок-оперы на русском языке «Орфей и Эвридика» и распеваемых народом песен — мелодичных, задушевных, на хорошие, легко ложащиеся на музыку стихи — и вдруг кинопродюсер? Или не вдруг? Казалось бы — стриги купоны ранней славы, делай то, что уже получается хорошо, как делают многие и многие… А вы стали сочинять музыку к балетам, мюзиклам, писать симфонии, концерты, вокально-симфоническую музыку и музыку к драматическим спектаклям…

— И телефильмам, и кинофильмам… Наверное, это характер. Я не могу стоять на одном месте. Если я написал, например, симфонию, то следующая, если я ее задумаю, будет совсем не похожа на эту. После рок-оперы я писал камерную музыку, а потом большую оперу для традиционного театра. Старался не повторяться и потому часто пробовал себя в других жанрах. Конечно, это не всегда удавалось, особенно когда речь шла о каких-то заказных работах, которых у меня в жизни тоже было немало. Последние примерно 10 лет я по разным причинам не писал песен, но скажу честно, мне скучно без этого, и я надеюсь, что до конца моей жизни мне еще удастся написать несколько песен, которые бы пришлись людям по душе.

— Вот, как эта, например:

Ах, необыкновенное

танго послевоенное,

Что плывет в проходные дворы

На глазах детворы…

Дальше поем с Журбиным вместе:

— И косынки, и кепочки,

Повзрослевшие девочки,

Уцелевшие мальчики –

Свет не гаснет в очах.

Чьи-то тонкие пальчики,

Чьи-то тонкие пальчики,

Словно лычки, лежат на плечах…

В Нью-Йорке у меня был свой театр, здесь я организовывал несколько таких крупномасштабных акций, как, например, «Юбилей Москвы» в Карнеги Холле. Фестиваль же российских фильмов — это огромное событие, в организацию которого вовлечены сотни, если не тысячи людей.

— В последнее время вы часто бываете в России и как-то сказали, что там у вас есть сейчас несколько новых проектов. Все эти многочисленные и разнородные акции, за которые вы беретесь здесь, в Америке, и в России — это продолжение вашего юношеского стремления не стоять на месте и все попробовать или же давление обстоятельств?

— Как обычно бывает в жизни, и первое, и второе, и, наверное, что-то еще и третье. Есть семья, есть жизнь, есть материальные проблемы, есть сын, которого до недавнего времени нужно было поддерживать. Ведь не секрет, что зарабатывать в Америке деньги сочинением музыки не удается практически никому.

— И вы занялись киноменеджментом?

— Дело в том, что в мире кино я вращался всю жизнь, ведь я написал музыку к огромному количеству фильмов — более 50. Кино вызывает у людей интерес в принципе, и российское кино, думаю, не исключение. Я действительно считаю, что в России очень много талантливых кинематографистов, уж во всяком случае не меньше чем, скажем, в Иране или Тайване. Они достойны того, чтобы мир о них знал, и не только о Михалкове или Сокурове. Вот у меня и появилось, быть может, несколько дон-кихотское намерение это осуществить. Среди фестивальных фильмов есть несколько подлинно талантливых. От просмотра их испытываешь настоящую художественную боль. Испытать подобную боль на нашем фестивале я желаю всем зрителям.

Наш бывший соотечественник композитор Александр ЖУРБИН в Москве не живет уж десять лет. Он перебрался в Америку, но на родину приезжает довольно часто. В Нью-Йорке чем только не занимался: работал на радио, создал русский театр, в спектаклях которого играла Елена Соловей, дважды провел фестиваль русского кино. И, конечно, продолжал писать музыку.

 — В 1986 году мы с женой впервые приехали в Нью-Йорк к нашей американской подруге. У меня была высокая температура, пришлось посидеть дома, а моя Ира отправилась на Бродвей. Вернулась со словами, что хочет жить в этом городе. На дворе был октябрь — лучшая пора в Нью-Йорке. Прошелся по Бродвею и я. К тому моменту много где удалось побывать: в Лондоне, Париже, Италии. Многое повидал. И все же Нью-Йорк произвел совершенно необыкновенное впечатление. Мы погрузились в музыкальную и театральную жизнь, ходили на невероятные оперные спектакли и мюзиклы. И ночная жизнь кипела — бары, рестораны. Не забывайте, что Советский Союз еще существовал, хотя начиналась перестройка. У нас многое еще было нельзя, и в одиннадцать вечера в Москве замирала жизнь. Мы влюбились в Нью-Йорк и поняли, что хотим пожить в Америке. Планов переезда тогда не было. Потом я еще раз пять ездил в Америку по разным поводам. Получил несколько интересных предложений, связанных с работой. Тогда это уже было возможно. Не требовалось для этого эмигрировать, не было парткома и месткома. Сел в самолет и поехал работать в Америку. Было мне тогда сорок четыре года.

Сначала подписал контракт на три года, потом еще на три. Так прошло шесть лет, и стало ясно, что возвращение назад почти невозможно. С человеком, долго живущим за границей, происходят внутренние перемены.

Возможно, в ближайшее время я приеду в Россию на более длительный срок. У меня есть несколько музыкальных проектов, проектов, связанных с театром, кино. Собираюсь провести фестиваль собственного творчества, объединить несколько спектаклей, фильмов, концертов под условным названием «Десять лет отсутствия».

 — Давайте посмотрим на жизнь, как на две чаши весов. Что было тут и что там?

 — Тут — карьера прежде всего. Я достиг в профессии потолка. Был известным композитором. Сочинял музыку для театра и кино, гастролировал по всей стране, выезжал за границу, зарабатывал приличные деньги. Имел славу, богатство, почет. Но чувство неудовлетворенности тем не менее меня не покидало.

Кроме того, к 90-му году в России наступили странные времена. Экономически все было плохо. Но главное — в духовном плане дело обстояло не лучшим образом. Вдруг всех перестало интересовать искусство как таковое. Люди мало ходили в театр и в кино, не читали книг. Был мрачный период русской духовной истории. По прошествии десяти лет это стало явным. Именно тогда мне предложили солнечный контракт в Нью-Йорке. Мы уехали. И я ни секунды не жалею об этом. На вопросы о том, что было бы, если б я не уехал тогда, мне трудно ответить. Может, и неплохо бы все сложилось, а может, стало бы худо. Мне очень нравится то, что я последние десять лет провел в Америке и вступил в новое измерение своей жизни.

 — А в творчестве соизмеримо то, что сделано там и тут?

 — Считаю, что за эти десять лет сделал не так уж и много в композиторской своей жизни, несмотря на то, что написал оперу, балет, симфонию, концерт для виолончели с оркестром, три мюзикла, камерную музыку, кантату на стихи Бродского. То есть я работал, писал музыку. Но мне не удалось стать композитором, который пишет музыку по-американски. Существует расхожее мнение, что музыка — это интернациональный язык, она не нуждается в переводе. Абсолютно ложное утверждение. Даже польская музыка отличается от чешской, а уж русская и американская — абсолютно разные. Научиться говорить на музыкальном языке другой страны куда сложнее, чем выучиться говорить по-английски. Поэтому так мало композиторов, ставших успешными в другой стране.

Вот когда я организую фестиваль собственного творчества в России и открою людям то, что я сделал за последние годы — никто же об этом не знает, — тогда можно будет сказать: «Смотри-ка, а он не пропал!»

В Америке я открыл в себе новые возможности. Прежде я не занимался продюсерством, журналистикой. Был просто композитором, писал музыку и получал за это деньги. Жизнь научила многому другому: играть на рояле, заниматься аранжировкой чужой музыки, быть радиожурналистом и продюсером. Выпустил книгу, заканчиваю следующую. Запланировал написать еще книг восемь — есть в моей жизни кусочки, которые будут постепенно выплывать. Занимаюсь самыми разными вещами и стараюсь честно выполнить данное мне Богом поручение. Помните: дар — это поручение. Всегда ожидаю худшего и надеюсь на лучшее.

Я горжусь тем, что долгие годы продолжаю работать как композитор кино и театра. Несколько российских театров собираются поставить мною написанное. Недавно побывал в Минске, где отмечалось 25-летие моей оперы «Орфей и Эвридика», — столько лет идет этот спектакль и сыгран три тысячи раз. В театре «Шолом» состоялась премьера моего мюзикла «Блуждающие звезды». В Минске ставят мою оперу «Разбитое зеркало». В Нью-Йорке планирую сделать шоу «Из России с песней». Буду один за роялем, стану петь, говорить по-английски. Это офф-бродвейский проект. Есть уже и продюсер, и деньги. Заканчиваю концерт для скрипки с оркестром. Работаю вовсю. Надеюсь еще удивить мир.

 — Что же меняется в человеке, долгое время находящемся в чужой стране?

 — Добавляется то, что можно назвать словом «толерантность». Есть такое замечательное слово, которое с трудом переводится на русский язык и чаще всего, как «терпимость». На самом деле толерантность означает то, что гораздо спокойнее и понятливее относишься к нуждам других людей. Свобода — это ведь возможность вести себя так, чтобы не досаждать другим. Моя свобода заканчивается там, где начинается свобода другого человека. Надо уметь вести себя так, чтобы в обществе, в котором ты живешь, не доставлять никому особых хлопот. Все попытки нарушить такую свободу в Америке мгновенно пресекаются. В России, к примеру, разбушевавшийся в ресторане человек пользуется особой любовью. Его рассматривают: надо же, напился, бьет кого-то стаканом по голове, вот человек гуляет, какой молодец. В Америке полиция немедленно наденет такому господину наручники и правильно сделает. Кроме того, в Америке быстро привыкаешь к комфорту.

Мне трудно судить о собственных качествах. Мне-то, как и любому другому человеку, кажется, что я с детства не менялся. Те, кто давно меня не видел, говорят, что я стал гораздо спокойнее. Суета уходит. Наступает с годами момент, когда перестаешь гоняться за ерундой, задумываешься о вечности. Вот и я стал сосредоточеннее. Ностальгии у меня нет и не было, поскольку я регулярно бываю в России. Ностальгия может быть только по чему-то недостижимому, по молодости, например.

 — Один известный политик недавно сказал, что счастье — это здоровье, свобода, деньги, а если очень повезет, то еще и любовь в придачу. У вас есть формула счастья?

 — Это мир с самим собой. Деньги, конечно, хорошо, но можно и без них прожить. Здоровье — это самое важное. Но Ницше, например, был тяжело больным человеком, однако, подозреваю, что он был счастливым. Мы все чем-то скованы. Человек опутан тысячей нитей семейных и социальных обязательств. Свобода — всегда некая иллюзия. Счастье — это возможность быть довольным самим собой, когда ты говоришь себе: «Как хорошо, вышел на улицу — солнце светит, дождик пошел». «Замечаешь самые простые и прекрасные вещи. К миру внутри себя человек приходит после огромного труда и суеты.

 — Вы отправлялись в Америку с контрактом в руках, но с вами ехали жена и ребенок. Самореализация им была тоже важна…

 — За ребенка я был больше всего спокоен. Время подтвердило мою правоту. Сыну было тогда одиннадцать лет. В столь юном возрасте адаптация происходит радостно. Сейчас мой сын стал абсолютным американцем, но при этом остается русским мальчиком. Хотя русских книг не читает, русских песен не слушает. В семье мы, естественно, говорим по-русски, но иногда переходим на английский, которым я владею теперь почти как русским.

Я доволен сыном. Он окончил, говоря русским языком, Нью-Йоркскую консерваторию по классу альта. Пишет музыку, занимается аранжировками, дирижирует. Живет отдельно. Четыре года назад мы купили ему квартиру в шикарном доме, в шикарном месте. У него нет телевизора. Все новости узнает из Интернета.

Моя жена Ирина работала на русском телевидении и в рекламе. А в России была членом Союза писателей, сочиняла стихи. Мы вместе писали песни. Меня часто спрашивают: «А как же общение? Здесь вы были в центре своего круга». Действительно, у меня была в Москве на Пушкинской площади двухсотметровая студия, где мы принимали гостей со всего мира. Но и в Нью-Йорке существует огромный круг людей, которых мы любим. Там довольно большой слой русских интеллектуалов — художников, писателей, артистов, философов. Нью-Йорк собрал отборнейшие силы российской интеллигенции: это Барышников, Шемякин, Неизвестный… Еще недавно там жил Бродский. Есть с кем поговорить. Я благодарен судьбе за то, что последнее десятилетие мне довелось прожить в Нью-Йорке. Это бесконечная фиеста, которая всегда с тобой. Никакой Париж, Лондон или Гамбург не могут сравниться с Нью-Йорком. Разве что Москва.

 — Очень уж далека Америка…

 — Скоро в России выйдет новая моя книга, так в ней будет глава «8 1/2 часов». Дело в том, что однажды, находясь в самолете и в очередной раз пересекая океан (делаю это раз шесть в год), я услышал слова пилота: «Рейс Нью-Йорк — Москва». Время в пути восемь с половиной часов». И я вспомнил, что, живя в Москве, часто ездил в Ленинград. Поезд шел те же восемь с половиной часов. Я тогда бесконечно мотался из Москвы в Ленинград — писал музыку для «Ленфильма». Ничего, оказывается, не изменилось. Только теперь летаю самолетом, а раньше ездил поездом. Земной шарик маленький. И Нью-Йорк на самом деле близко.

 

В апреле в Москве пройдет фестиваль композитора Александра Журбина «Возвращение Орфея»

Журбин — автор шести опер (в том числе первой советской рок-оперы «Орфей и Эвридика»), трех балетов, трех симфоний, 18 мюзиклов, не считая песен и музыки к кинофильмам. В 1990 году уехал работать в США, где освоил «смежные профессии» — журналиста, продюсера, руководителя Русско-американского музыкального театра.

— В этом году, — рассказывает композитор корреспонденту «МН» Ольге Дунаевской, — я наконец возвращаюсь «на круги своя», к своему прямому делу — сочинению музыки.

— Рок-опера «Орфей и Эвридика» сделала вас знаменитым. Какую работу вы сами считаете наиболее удачной?

— «Орфей и Эвридика» игралась две с половиной тысячи раз, причем в первые десять лет — каждый день! В ней пели Альберт Асадулин и Ирина Понаровская, и с нее начался петербургский театр «Рок-опера». Вторым «счастливым» спектаклем был мюзикл «Закат» по Бабелю (либретто Асара Эппеля). Он ставился и в СНГ, и в Америке. А среди любимых, но, может быть, не сумевших «раскрутиться», мюзикл «Фьоренца» по Томасу Манну (он сейчас ставится) и «Разбитое зеркало» по Бертольду Брехту.

— Только что в Московском театре Луны прошла премьера вашего мюзикла «Губы». Вы довольны спектаклем?

— Эту работу я тоже долго вынашивал — 18 лет. Она основана на набоковской «Камера-обскура». Это трагедия, но ее эмоциональный завод позволили сделать мюзикл. И спектакль Сергея Проханова, мне кажется, заслуживает самой высокой оценки.

— В Америке вы писали музыку?

— Приехав туда, я был полон оптимизма и хотел пробиться в «большое» кино. Но в Америке, если ты не являешься членом определенного профсоюза, у тебя ничего не получится. Тебе даже не дают шанса. Голливудский продюсер не может рисковать.

— А какая она — голливудская музыка? В чем ее специфика?

— Всегда очень высокого качества, с мощной, разработанной партитурой, без электронных побрякушек. Голливуд вышел из Европы — откуда ему еще взяться? Первые фильмы делали эмигранты из России и с Украины. И голливудская музыка — это смесь ковбойских мелодий, негритянского блюза и еврейских сентиментальных мотивов.

— Каковы музыкальные вкусы русскоязычной эмиграции?

— В основном культурная жизнь эмигрантов группируется вокруг русских ресторанов. В Нью-Йорке только на Брайтоне их пятьдесят, но в конце недели туда не протолкнуться. Девяносто процентов эмигрантов не интересуются американской культурой — только киносплетни на уровне желтой прессы. Сейчас и телевидение есть русскоязычное. В Америке русский родной для трех миллионов человек, и для них все еще гораздо интереснее новости, напечатанные, например, в «МН». Им безразличны Мадонна или Элтон Джон, их больше волнует Алла Борисовна Пугачева.

— Русская эмигрантская культура не существует?

— Я уехал не как эмигрант, у меня был контракт на несколько лет, но в первое время я много думал о создании русской культуры за рубежом, создал русско-американский музыкальный театр — короче, со рвением взялся за дело. Но сейчас понимаю, что ошибался. Эмигрантской культуры нет, есть русская, и ее центр — в России, и никогда он никуда не переедет. В романе Набокова «Ада» выведена некая страна Ладора — это Россия, перемещенная примерно в область Массачусетса. Но мечте Владимира Владимировича не суждено сбыться: Россия навсегда останется в России. А сейчас «эмиграция» — вообще устаревшее понятие: мир стал един.

— В Нью-Йорке уже не первый раз проходит фестиваль российского кино и вы — его отец-основатель.

— Да. Продвижение в Америке российского кино — дело последних лет моей жизни. В Нью-Йорке проводятся фестивали всех «малогабаритных» стран, российского же не было. Сейчас я превратился почти в профи: хорошо представляю ситуацию в российском кинематографе, знаю, чего хотят люди в Америке, и сам решаю, что показывать. За три года наш фестиваль стал «брэндом», и в России к нему относятся как к своему. И я надеюсь, что фестиваль будет жить.

— Для российского кино вы что-нибудь сочиняете?

— Пишу музыку к двум кинопроектам: сериалу по роману Василия Аксенова «Московская сага» (режиссер Дмитрий Барщевский, сценарист Наталья Виолина) и к фильму по роману Анатолия Рыбакова «Тяжелый песок».

До того, как не смогу ничего делать, хочу написать несколько серьезных произведений. Предполагаю создать в Москве музыкальный театр «Оф-Бродвей» из молодежи, которая играет «Фьоренцу». Хочу написать несколько песен и мюзиклы по Сергею Довлатову, Антону Чехову и Льву Толстому.

— А что вы больше всего любите?

— Больше всего я люблю играть на рояле и петь хриплым голосом. Песен я знаю множество. Мечтаю открыть в Москве «Клуб Александра Журбина», где каждый вечер я играл бы для своих друзей.

Александр ЖУРБИН: В Америке хорошо, а в России еще лучше

       

Если можно сравнить внешний облик человека с геометрической фигурой, то Александр ЖУРБИН непостижимым образом сочетает в себе шар и многогранник. Шар — это способность нравиться всем, фигура, не имеющая острых углов и шероховатостей. Многогранник, светящийся в глубине шара, говорит об обратном.

Фестиваль мюзиклов Журбина прошел в Театре эстрады весной этого года. Эхо фестиваля — мюзикл «Губы», идущий в Театре Луны под руководством Сергея Проханова.

Вот лишь несколько фраз о Журбине:

Сьюзен Зонтаг, писательница:

«Александр, ваша музыка прекрасна, ваш характер делает меня счастливой».

Исаак Стерн, скрипач:

«Музыка Александра Журбина одновременно прелестна и полна энергии».

Оскар Фельцман:

«Прекрасно образованный музыкант, в своей профессии умеет все — сочинять, оркестровать, дирижировать».

Александр Калягин:

«Популярность театральных произведений А. Журбина остается неизменной уже четверть века».

— Насколько мне известно, в вашей семье сейчас есть еще один профессиональный композитор…

— Это мой сын Лева, которым я очень горжусь. Несмотря на то, что он еще очень молод — ему 23 года — он зрелый музыкант, блестяще талантливый молодой человек и очень неплохо зарабатывает своей профессией.

Есть такой сайт в интернете — NAPSTER.COM, он отправляет туда свои произведения и по количеству прослушиваний получает гонорар. Это сайт для любителей музыки, он известен на весь мир. В нем есть разделы камерной музыки, симфонической, джаза, все номинации «Грэмми». Туда любой человек может прислать свою музыку, абсолютно любой. Я вот пишу по старинке, с бумагой и карандашом. А вот мой сын — раз уж мы начали с этого — освоил компьютер от и до и почти все свое время проводит, сочиняя музыку за компьютером. И хочу похвастаться: мой сын в некоторых категориях NAPSTER на протяжении трех недель занимал первое место. Это означает, что во всем мире его музыку кто-то слушает.

— Что такое российский мюзикл?

— Я думаю, что никакого такого специфически российского мюзикла еще нет. Этот жанр, как мне кажется, вообще не имеет каких-то национальных черт. Шедевры этого явления искусства принадлежат американской культуре. Российский мюзикл — «бэби», который учится ходить. Сейчас у нас в городе бум, идет сразу несколько мюзиклов — «Норд-Ост», «Метро», «Губы», «Нотр-Дам»…

По моим прогнозам на будущий год, их станет шесть, идущих каждый день, включая «Чикаго», «Иствикских ведьм».

— Вы в 1990-м уезжали по контракту?

— Да, я был приглашен в американскую музыкальную организацию, которая называется сокращенно «М.S.R.» — находится она в Нью-Йорке — в качестве штатного композитора. Там сидишь и пишешь музыку и показываешь ее раз в год — надо быть дураком, чтобы от такого отказаться. Это уже был 90-й год, в нашей стране — полный бардак. Публика утратила интерес к музыке, искусству вообще. В это время уехали многие — Губайдуллина, Денисов, Шнитке, Щедрин.

Но жизнь оказалась богаче любой фантазии, и вышло все так, как я и не смог бы предположить. Десять лет, проведенные в Америке, показали, что в Америке хорошо, а в России еще лучше. В последние пару лет Россия набирает колоссальный культурный и творческий потенциал, и, конечно, не сразу, но лет через десять Москва станет одной из величайших культурных столиц мира. Как Нью-Йорк, Париж, Токио, Лондон.

У вас на лице написаны недоумение и даже некоторый скепсис…

— Отнюдь не некоторый, а глубокий. Я просто живу здесь, вижу и знаю, что происходит, что солисты получают копеечную зарплатку, что очень неплохие музыканты идут в бухгалтеры, гадалки, в таксисты, наконец…

— Ну, вы преувеличиваете. Хорошие музыканты сейчас как раз востребованы. У них бесконечные гастроли, они постоянно заняты. Конечно, эта работа не так уж высоко оплачивается, но если ты – человек работящий, то можно жить. Композитор — это, конечно, особая статья. Композитор тоже должен уметь приспосабливаться, тоже должен уметь выживать в данных условиях. Такой, который, знаете ли, ригорист и упрямо придерживается стилистики а-ля Веберн или строгой додекафонии: «а вы меня хоть режьте, и все тут», — такой композитор ведет себя очень глупо. Я знаю, есть такая категория композиторов у нас — назло всему миру строчат свои бессмертные опусы, оказывающиеся невостребованными. Видимо, эта ложно понятая элитарность — обратная сторона неконкурентоспособности. Профессия композитора тесно связана со временем — это обязывает тонко чувствовать свое время: Моцарт — чувствовал, Малер — чувствовал, Штраус — чувствовал, но были и десятки тысяч тех, кто не просто не чувствовал, а был чудовищно упрям. Кому нужны пуды их квартетов, восемнадцать скучных, нудных симфоний. Кому сейчас нужны эти километры музыки?..

— Вы затронули проблему жанра. Как, по-вашему, существуют ли мертвые жанры? Вот, к примеру, Геннадий Гладков считает, что опера уже умерла.

— Жанр в отличие от человека, от любого живого существа не может умереть и не воскреснуть — сколько раз говорили о той же опере, а вот жанр возрождается, но уже на новом уровне. — Все то же самое относится и к симфонии. И Канчели пишет прекрасные симфонии, и существуют еще примеры. Жанр не умирает.

— А у кого вы учились?

— Я учился у многих. Первое образование я получал в Ташкенте. Моим учителем был один из учеников Мясковского. Когда я переехал в Москву, моим учителем стал Николай Николаевич Пейко… Потом я учился у Хачатуряна, брал у него частные уроки… А потом я переехал в Ленинград, композиции учился у Сергея Слонимского. Но все же своим учителем я считаю Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Я ходил к нему на консультации несколько лет подряд. Он уже в это время не преподавал. Как сказал Эдисон Васильевич Денисов, мы можем сами выбирать себе учителей. И я его выбрал — Шостакович был настолько мощной личностью, что несколько его касаний оставили глубокий след на всем моем творчестве.

— Скажите, часто ли вас посещает чувство, что вещи, музыка, созданная вами, живут какой-то своей самостоятельной жизнью?

— Да, конечно. Ощущение невероятного счастья, когда какие-то люди играют твою музыку, и я им уже даже вроде бы там не нужен — на репетиции, например, даже мешаю. Странно, когда без твоего участия в далеком Сахалине или Магадане ставят твою пьесу. Я убеждался, что выражение «рукописи не горят» верно.

Сейчас вот расскажу одну прямо-таки мистическую историю, еще никому ее не рассказывал. У меня был написан один мюзикл — «Три брата» — полусказка-полубыль. Давно, в молодости. Всем он нравился, но нигде не был поставлен. И вдруг у меня украли чемоданчик, где был единственный экземпляр этой злосчастной рукописи. И я решил, что такая вот у этого мюзикла судьба.

Проходит 25 лет, я приезжаю в Москву, живу у кузины на Патриарших прудах. Фортепиано у нее нет, а оно мне понадобилось. Кузина говорит, что есть у соседей сверху. Я так нахально, не зная их совершенно, поднимаюсь на этаж, звоню в дверь, открывают мне какие-то люди, повторяю, мне совершенно незнакомые. Они говорят: «Вы не Журбин?» — «Да. А вы кто?.. ». Оказалось, артисты театра оперетты, муж и жена, играли когда-то в Магаданском театре. И дальше: «Помните, вы приезжали и играли одну вещь?» — «Какую вещь?» — «Три брата». Я им сказал, что вещь утеряна, а они мне: «У нас есть запись! Вот она, мы иногда ее слушаем!». Прошло двадцать лет, я восстановил по записи клавир и поставили этот мюзикл в Магаданском театре… История абсолютно булгаковская: вот так, на Патриарших прудах, найти свою запись, сделанную 25 лет назад.

— Расскажите о вашем фестивале…

— Это был праздник, длившийся неделю, назывался «Возвращение Орфея». Исполнялись наиболее популярные мои мюзиклы: «Блуждающие звезды», «Фьоренца», «Бочка меда», «Кабаре «Первомай», была презентация моей книги. Еще фестивальный показ фильмов, к которым я писал музыку: «Джек Восьмеркин — американец», «Биндюжник и король», «Блуждающие звезды». Киномузыка — это еще одна моя страсть.

— Почему ваш мюзикл «Губы» поставил именно Сергей Проханов?

— Я давний поклонник Набокова. Когда прочитал его роман «Камера Обскура», сразу понял, что из этого может получиться хороший мюзикл. И я все думал, как бы мне найти соавтора-либреттиста. Нашел такого человека в Америке, его зовут Владимир Мишин, талантливый поэт. Мы с ним вместе написали этот мюзикл. Но в Америке, конечно, никому это не нужно на русском языке, а в России не находилось театра, который мог бы это поставить. И вот совершенно случайно я зашел к Сергею Проханову, сказал, что у меня есть готовый мюзикл. И он говорит: «Ну поиграй». Я стал играть, играл минут двадцать, и он буквально загорелся: «Я буду это ставить! Хочу это поставить!». Он же предложил новое название — «Губы». За считаные недели проект был готов. Правда, либретто он во многих местах переделал (с театральным блеском), и в программке теперь стоит двойное авторство — Проханова и Мишина. Скоро этот мюзикл переносится на большую сцену, в кинотеатр «Мир» на Цветном бульваре.

— Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о самой маленькой актрисе, участвующей в спектакле, — Земфире Жемчужной.

— Этот чудо-ребенок из старинной актерской цыганской династии Жемчужных, династии этой уже двести лет. Еще при Пушкине они были широко известны. Эту девочку мы заметили на фестивале в Геленджике, фестиваль называется «Южная ночь», в цыганском ансамбле. Мы ее послушали, и Проханов говорит ей: «Приходи, прослушайся в театр».

Надо сказать, что там было очень много девочек, но она всех перешибла. Она — настоящая звезда, прирожденная артистка и при этом абсолютно не капризная, милейшее, скромнейшее существо. У нее не детское, а профессиональное отношение к работе. Хотя ей всего двенадцать лет, в ней уже чувствуется женщина, чувствуется страсть.

Дай бог, чтобы у нее сложилась карьера. Можно сказать, что мы открыли эту девочку, мы гордимся этим. Дай только Господь ей счастья!

Недавно в театре эстрады с успехом прошел творческий вечер Александра Журбина под многозначительным названием «Возвращение Орфея». Сравнение с античным певцом и композитором, думается, вполне правомерная метафора. А вот что касается «возвращения», то это не совсем точно. В физическом смысле, пожалуй, возможно. В метафизическом — нет, поскольку никакого ухода не было. Настоящий художник не может уйти, исчезнуть. Его музыка оставалась с нами, да и сам он, как написано в одной из книг, «без России не оставался ни минуты. Живя в Нью-Йорке или путешествуя по свету, я носил Россию с собой, как улитка носит свой дом. Все равно чем бы я ни занимался — театром, музыкой, кино, журналистикой, — все это связано так или иначе с Россией, с русским языком, с русской культурой. И даже когда я занимаюсь чем-нибудь совершенно американским — пишу песню на английском языке или сочиняю американский мюзикл — из-под этого всегда торчат «уши» моего российского происхождения. Россия — это несчастье, которое всегда с тобой». Правда, сравнение с Орфеем тоже не совсем корректно. Насколько нам известно, любимец античных богов мемуаров не писал, а вот Александр Журбин выпустил аж целых две книги подряд.

За последние 10-15 лет произошел просто какой-то мемуарный бум. Особую активность проявляют VIP от политики и искусства. Почему у одних вдруг возникает такая страсть к «анатомии собственной души», публичному психоанализу, у других — к чтению подобного рода литературы? На этот и другие вопросы мы будет отвечать по ходу своих размышлений о книгах Александра Журбина.

Наверняка, у каждого мемуариста есть свой резон «удариться в воспоминания” в тот или иной момент своей жизни. Александр Борисович не называет свои книги мемуарами. Он сравнивает их с «эскизом автопортрета в духе живописного пуантилизма». Как у Сёра — точки, точки, авось кто-то и разглядит за точками лицо. «Мне давно хотелось выговориться, — объясняет Журбин причины своего обращения к такому литературному жанру. — Никто не знает, когда следует подводить итоги, но когда тебе 56 — ясно, что половина жизни далеко позади и чувствуешь, что твое время пришло. Я прожил достаточно интересную жизнь, многое сделал и многое повидал. И просто вдруг захотелось кое-что вспомнить, и кое о чем порассуждать. Задача — не подводить итоги, не каяться и не благодарить, а просто выговориться».

«Родился я в 1945 году, 7 августа, в городе Ташкенте, в простой, но еврейской семье Бориса Марковича Гандельсмана и Ады Александровны Журбиной, урожденной Литвак. Сашу Гандельсмана помнят в Ташкенте, Москве, Ленинграде до 1972 года. В этом году я сделал отважный и решительный шаг — сменил фамилию. И не только потому, что понял — с этой фамилией у меня ничего не получится. Главная причина — несовпадение фамилии и личности».

Родители Журбина не были музыкантами, но все же решили отдать сына учиться музыке, чтобы он мог развлечь гостей, как говорил Нейгауз, «у тети Маши на именинах». Александр прошел вступительные экзамены, намереваясь поступить в класс фортепиано, но ему было предложено учиться играть на виолончели. Родители согласились главным образом из меркантильных соображений, ведь денег на пианино у них вряд ли бы хватило. «Я обрадовался, что буду играть на — духовом инструменте: клянусь, я был совершенно уверен, что виолончель — это какая-нибудь дудочка!» — пишет он в книге. Я думаю, что мелодичность, кантиленность, «срединность» между вокальностью и инструментальностью, тесситурная срединность — между скрипкой и контрабасом, особый эмоциональный нерв, «вибрато» — идут в музыке Журбина от бархатного голоса виолончели

«Я отслужил в Ташкенте в Красной Армии и закончил Ташкентскую консерваторию по классу виолончели, получив диплом с отличием. Затем окончил Московский институт имени Гнесиных по классу композиции. Через год поступил в аспирантуру Ленинградской консерватории как музыковед и под руководством профессора С. Слонимского защитил диссертацию по поздним симфониям Г. Малера». И это не удивительно: в Ленинграде Малер всегда был культовой фигурой. Его музыка постоянно звучала в филармонических концертах, самые титулованные музыковеды консерватории на своих лекциях с увлечением рассказывали о его музыке, о том, как в ней отражалась драматическая эпоха рубежа XIX–XX в.в. Сейчас я вдруг понимаю, что в творчестве Журбина многое идет от Малера. Прежде всего, умение поднять на уровень большого искусства самый простой, порой банальный музыкальный тематизм. И даже какие-то жизненные коллизии тоже похожи. Например, и тот, и другой волею случая оказались в Америке.

В контексте «девятого вала» современной мемуаристки книги Журбина занимают свою, не очень-то уж и заполненную нишу. «О себе, любимом» пишут все, кому не лень, но музыкантов там, практически, нет. Ментальность другая. Мышление образное, но не вербальное. Не жалуют конкретику слов, предпочитают условно-безусловынй язык музыкальных символов. Основами своего жизнестроения. Журбин называет талант, честолюбие и работоспособность. И вся эта триада направлена, прежде всего, на сотворение музыки.

Александр Журбин — не только композитор, исполнитель — певец и пианист, постановщик и менеджер, но музыкальный философ и психолог. Самое интересное в его книгах, для меня, во всяком случае, сосредоточено в размышлениях о природе творчества, психологии восприятия искусства вообще и музыкального искусства, в частности, тонкие наблюдения за музыкальной жизнью в России и за ее пределами. Например, пассаж об эстетической сексуальности. «Музыка — это то, что я люблю больше всего на свете, и одновременно то, чем я зарабатываю себе на жизнь. В этом смысле я — счастливейший человек. Композитор и вообще Художник в момент творения подобен Богу. Творчество дает ощущение полета, ты как бы левитируешь над миром, глядишь на него сверху, все твои чувства и мысли обострены. Для меня творчество носит ярко выраженный эротический характер. Это трудно объяснить, но творец безумно сексуален. Я испытываю влечение к гениальному пианисту, возбуждаюсь, слушая великую певицу и глядя на великую балерину, испытываю сексуальный восторг от гениальной картины или архитектуры, переживаю платоническую или эстетическую сексуальность».

В 1974 году Журбин написал рок-оперу «Орфей и Эвридика», которая сделала его знаменитым. Это был некий прорыв в тогда еще советской музыке. Впервые на отечественной сцене соединились опера и рок, и в этом была заявка на новый виток в истории жанра. Известно, что история оперы началась в Италии четыреста лет назад именно с «Орфея». Затем был «Орфей» Глюка, который в канун Великой французской революции вывел оперу из круга придворного искусства, насытил ее демократическими гражданским содержанием. И вот через 200 лет после Глюка советский композитор Журбин «сочетает узами законного брака», как говаривал когда-то Глинка об альянсе русской народной песни с западной технологией ее разработки, на сей раз оперу и рок. В советские времена опера была призвана служить (или обслуживать) делу партии и прославлять коммунистическую идеологию. Слово «рок» — совсем из другой «оперы», фигурально выражаясь, фантом буржуазной культуры. Они не соединимы в принципе. В другое время и в другой стране Журбин мог бы стать новым Глюком или Глинкой, войти в историю как реформатор оперного жанра, сделать оперный театр ареной консолидации сил, способных противостоять коммунистическим утопиям. Но в годы застоя этого не могло произойти по определению.

Однако любовь Александра Журбина к музыкальному театру нашла выход в сочинении мюзиклов. Обладая природным оптимизмом, гедонистической энергетикой, он шел от «желания развлекать людей», а не от директивных установок на воспитание советского патриотизма, пролетарского интернационализма и т.д. На сегодняшний день в послужном списке Журбина количество мюзиклов приближается к двадцати. Страницы его книг, посвященные мюзиклу, равно интересны и полезны для тех, кто их сочиняет, продюсирует и, конечно, тех, кто смотрит. Мюзикл — исконно американский жанр, выражающий архетипические свойства национального характера. Русская культура пыталась и пытается до сих пор ассимилировать его. Иногда ей это удавалось, как, например, в фильме «Волга-Волга». В настоящее время мы наблюдаем буквально «нашествие» мюзиклов на российский театральный рынок. Назову спектакль «Метро» или лихо раскрученный мюзикл «Нотр Дам де Пари». Журбин является одним из тех, кто пытался «привить» американские традиции мюзикла на российской почве. Его соратниками и единомышленниками в этом деле были такие композиторы, как Максим Дунаевский, Геннадий Гладков, Давид Тухманов, Эдуард Артемьев, Владимир Дашкевич, Николай Рыбников. Замечательное поколение композиторов, «советских» как они представлены даже в Музыкальном энциклопедическом словаре 1990 года издания. По сути своей, de facto они как раз и не были советскими: своей просто человеческой, лирической музыкой они расшатывали изнутри ложный патриотизм и помпезность коммунистической идеологии. Оставаясь в географических границах СССР, эти музыканты были внутренними эмигрантами. Не удивительно, что когда появилась возможность выехать из страны, Александр Журбин оказался в Америке.

В своих книгах Журбин неоднократно возвращается к мысли, что в жизни есть странная цикличность, мистические совпадения. «У жизни свои законы и причуды. Кто-то там сверху движет нами, как фигурами на шахматной доске и мы лишь пешки в руках судьбы». Анализируя события своей жизни, он выводит некую закономерность, формулу своей жизненной парадигмы. Ему выпала судьба жить в трех городах, и в каждом он прошел один и тот же путь — начинал с нуля, затем высоко поднимался и падал.

Первый раз — Ташкент. Детские годы. Сначала вся семья живет у бабушки, потом — в маленькой квартирке, наконец, получает роскошную четырехкомнатную квартиру с телефоном — И — землетрясение 1966 года. Все разрушено. Семья разъезжается в разные стороны и уже никогда не будет вместе. Журбин едет учиться в Москву.

Второй раз — Ленинград. Сначала «ангажирует угол у тетки», женится, переезжает в коммуналку, денег нет. Пишет «Орфея и Эвридику». Успех. Покупает одну квартиру, другую, третью — И — семья распадается. Журбин оставляет все теперь уже бывшей жене и переезжает в Москву.

Третий раз — Москва, новая семья, новая судьба. Живут сначала в крохотной квартирке, затем в более комфортабельной, потом приобретается студия в самом центре Москвы, появляется дача, жизнь кипит — И — рушится страна и Александр Борисович вместе с женой Ириной и сыном Левой переезжают в Нью-Йорк —

«Урок, который можно сформулировать фразой «Не строй дворца!», был преподан мне трижды, — подытоживает он. — И сейчас я не строю дворцов, живу тихо и мирно. И на вопрос: «Когда же будет лучше? » — отвечаю: «Лучше уже было» —  (старый анекдот).

Если развить мысль Александра Журбина о роли провидения в человеческой судьбе, о предначертанности событий, то его книги появились на прилавках российских магазинов как нельзя вовремя. Визит президента Буша в Россию, волна проамериканских настроений — прекрасный промоушен для мемуарного двухтомника Журбина. Его американские зарисовки, впечатления, наблюдения мало, в чем повторяют расхожие стереотипы. Он наблюдал американцев, выступая как тапер в ресторане «Русский самовар», или как руководитель Русско-американского музыкального театра «Блуждающие звезды», или работая музыкальным руководителем в летней театральной школе.

У каждого свой образ Америки и американцев. У Журбина есть своя Америка, свое представление о «быте и нравах», как говорится. Вот, например, что он пишет о «двойных стандартах» американской ментальности. «На международном уровне американцы признаны сверхобщительными, легкими и приветливыми людьми. Американские политики и актеры правят миром. Их белозубые улыбки покоряют земной шар. Но все это на экспорт, вне Америки. Внутри страны картина совсем другая, люди страдают и изнывают от отсутствия общения, от одиночества. Девиз: be cool and keep distance (будь холоден, сдержан и держи дистанцию) — самое лучшее правило поведения по-американски». Главная отличительная особенность американцев — их позитивность, положительность, настрой на хорошее. Это их колоссальное достоинство и колоссальный недостаток, потому что порождает пафос, патетику и патоку. Они вдруг становятся безумно скучными занудами, когда речь заходит о родине, идеалах, свободе, любви к матери, к детям и т.д. Тут ирония их полностью покидает, и они шпарят фразами из морального кодекса строителя коммунизма. Конечно, быть позитивным хорошо, но как же это скучно!

Конечно, автор не мог обойти проблему межнационального общения, которая является в равной мере актуальной как для Америки, так и для России. В свое время Густав Малер, творчеству которого Александр Журбин посвятил свою диссертацию, говорил, что он как гражданин Австрии чувствует себя чужим в Европе, как европеец — чужеземцем в Америке, а как еврей — одинок во всем мире. Журбин рассматривает проблему «пятой графы» в советском паспорте в цепочке русский-еврей-американц. «Я русский еврей, живущий в Америке. Все три слова равно важны. Просто русский, просто еврей или просто живущий в Америке — это не я. Моя «персона» находится на пересечении всех этих трех векторов. В общении с евреями мне не хватает русской широты и страсти. В общении с русскими — недостает еврейской иронии и скептицизма. В американцах нет ни страсти, ни иронии, зато они практичны, рационалистичны, пекутся о своем здоровье и прекрасно организованы». Тем не менее, считает Александр Журбин, следует избегать крайностей и упрощений, стереотипных клише: американцы — скучные, евреи — жадные, русские — пьяницы. К русским сейчас отношение сильно изменилось. Когда-то помогать русским, которые боролись с коммунизмом, было почетно, и на это выделялись огромные деньги. Теперь, когда с коммунизмом покончено с русскими связываются понятия «мафия» и «бандиты». «Безусловно, еврейские организации в Америке, и особенно в Нью-Йорке, — это страшная сила, — продолжает он. — Это целая система с разработанной структурой, это отлаженная машина, где крутятся колоссальные деньги. Для того чтобы сотрудничать с ними, вы должны стать евреем не по крови, и даже не по религии, а по образу мыслей. Они имеют свое мнение по каждому вопросу, связанному с еврейской культурой, и не вздумайте им перечить. Помню, я по глупости ввязался в спор, доказывая, что Бабель — замечательный еврейский писатель. А они мне — да ведь он же антисемит! Где это вы видели евреев-бандитов? Где это видано, чтобы в еврейской семье сыновья избивали своего отца? Это против Моисеева закона. Да еще чтобы кантор стрелял в синагоге в крысу!»

Одну из глав Журбин назвал «Уходящая натура». Анатолий Смелянский, известный критик и историк театра, выбрал такое же название для книги воспоминаний о МХАТе во время работы там Олега Ефремова. «Уходящая натура» — кинематографический термин, и означает он съемку объектов, которые неизбежно скоро исчезнут, например, снег, или подлежащий сносу дом, или остров, который будет затоплен весенним паводком. Это совпадение не случайно, хотя Смелянский пишет только о внутрироссийских делах 1960-2000-х гг., а Журбин — не только. Обнаруживается некая общая тенденция, общая интенция — запечатлеть уходящую в прошлое эпоху, поколение людей, события, очевидцем которых ты был. Речь идет о «мамонтах» и «динозаврах» культуры конца ХХ века, о личной ответственности, чтобы все самое важное было занесено в «Красную книгу культуры», желании сделать все возможное для сохранения непреходящих ценностей. Журбин призывает «объявить творчество заповедной зоной культуры» и сам выступает как бы в двух ипостасях: с одной стороны как композитор, создатель музыкальных ценностей, с другой — как публицист и писатель, который пытается «остановить мгновение» в рецензии на спектакль или очерке о творчестве большого художника. Спектр вопросов и персоналий весьма широк. Судьба сводила его с Бродским и Довлатовым, Барышниковым и Ришаром, Леграном и Бернстайном, Шнитке и Ростроповичем, Вознесенским, Евтушенко, Ахмадулиной, не говоря уже о малознакомых нам музыкантах и актерах американского театра и кино. О встречах со многими из них он пишет в своих книгах, и поверьте, это очень любопытные зарисовки, они читаются приятно и легко.

Журбин, прежде всего — человек театра, театральный композитор, менеджер, театральный писатель и эссеист. В его книгах читатель найдет массу интересных материалов, побывает на спектаклях, в театрах, о которых мечтает каждый меломан. «Восьмым чудом света» называет Александр Журбин Метрополитен-опера. Не за то, что здесь прекрасная архитектура и великолепная акустика, а фойе оформлено фресками Шагала, не за великолепную кухню ресторанов и буфетов, где стакан простой воды стоит 3 доллара (если ты заплатил за билет от 100 до 1000 долларов, это уже не имеет значения!). «Звание «восьмого чуда света» я присваиваю Метрополитен-опере за фантастически высокий художественный уровень спектаклей, — пишет он. — Именно в этом театре как нигде в мире вы можете увидеть и услышать оперное искусство во всей его немыслимой синтетической красоте. Я стараюсь не пропускать ни одной премьеры. Выйдя с таких спектаклей, как «Хованщина» Мусоргского, «Моисей и Аарон» Шенберга, «Саломея» Штрауса, я ощущаю радость, счастье, восторг. Правда, это трудное счастье, требующее огромной работы души, углубления, самоотдачи. Но и «возврат» куда выше, чем после «мыльной оперы» или футбольного матча. Опера — это искусство для гурманов. Не могу пропустить и еще одно достоинство Метрополитен-оперы — титры с переводом оперного текста. Оборудование это обошлось театру в 5 миллионов долларов. Обычно титры идут над сценой, что отвлекает зрителей и нарушает восприятие. В Метрополитен-опере небольшой экран с титрами расположен в спинке кресла перед вами. Вы можете их смотреть или не смотреть, но даже если опера идет на английском языке, она все равно сопровождается титрами с текстом. Это не перевод, скажем, с итальянского на русский, а перевод с оперного языка на нормальный, человеческий. Здесь я ощутил величие опер Глинки, Чайковского, Мусоргского, как раньше никогда не ощущал».

Отвечая на банальнейший вопрос: «Кем бы вы хотели стать, если бы не были музыкантом?», Журбин отвечает — «Писателем». И добавляет: «Не просто писателем, но романистом». «Тексты моя страсть. Я люблю читать, я люблю книги. Цитаты — часть меня, моей жизни. Я во многом состою из чужих мыслей и текстов, и ничуть этого не стыжусь». Вот некоторые примеры его иронического постмодернистского цитирования: «Из всех искусств для нас важнейшим является американское кино» или «Все несчастные семьи несчастны по-своему, а счастливых семей не бывает».

В другом месте от называет себя «киноманьяком» (написал музыку к более 50-и художественным фильмам, плюс еще научно-популярные и мультипликационные!). Соединив, таким образом, в одном лице потенциального романиста и вполне состоявшегося мастера музыкального театра и кино, Журбин очень точно выстраивает драматургию своих мемуарных сочинений и не отпускает внимание читателя до последней страницы. Пуантилистский прием глав книги — красочных пятен, мазков срабатывает в духе постмодернистского коллажа. Мозаика лиц, событий, цитат складывается в итоге в пеструю, веселую, с позитивным настроем, но без занудства «картину мира». Автор не отбрасывает в сторону то, что вызывает его неприятие или опасение, но его критика всегда спокойна, взвешена, уважительна.

Уже стали фактором прошлого события 11 сентября в Нью-Йорке. Журбин был их непосредственным очевидцем. 7 сентября 2001 года он вернулся в Нью-Йорк из своей очередной поездки в Россию. Надо было готовиться к проведению фестиваля российских фильмов, намеченного на октябрь. Каждый день он отправлялся в свой офис, что расположен недалеко от торгового центра. Так было и в то утро, 11 сентября. Часов в 9 он вошел в метро и сел в вагон поезда. За пару остановок до той, где надо было выйти, поезд вдруг остановился в темном тоннеле. Как всегда в подобных случаях, из динамика прозвучала дежурная фраза: «У нас небольшая задержка, не волнуйтесь, мы скоро поедем». Никто и не думал волноваться, но когда прошел целый час, в воздухе повисла тяжелая тишина. Никто не знал, что происходит, но стало ясно, что что-то случилось. Вдруг поезд дернулся и — поехал назад. Именно задом наперед — такого никогда не было раньше. Так поезд доехали до станции, двери открылись — на перроне было много полицейских, пассажиров попросили немедленно подняться на поверхность. Улица была наполнена людьми, стоял шум, беспрестанно гудели сирены пожарных и полицейских машин, со стороны небоскребов валил страшный серый дым. «Близнецов» больше нет. Всемирный торговый центр рухнул» — услышал Журбин слова полицейского. «Было 11 утра. О произошедшем уже знал весь мир. Кроме горстки идиотов, вроде меня, находящихся прямо у подножия башен. Практически над нашими головами разыгрывалась величайшая мировая трагедия ХХ века, от горящих небоскребов я находился на расстоянии ста метров, но под землей. Тут только я понял, что надо убегать. Не буду описывать, что было дальше — все это знают. Теперь, по прошествии времени, я понимаю, что мне очень повезло. Выйди я из дома на час раньше — и вполне возможно, я бы оказался под обломками железобетонных конструкций».

В таких случаях люди говорят: «Слава Богу!» или «Бог отвел!». Журбин частенько «поминает господа всуе», вопросы, связанные с религией, его по-настоящему волновали всегда. Классический космополит, «гражданин мира», он откровенно признается, что не верит в Бога. Но это неверие есть результат усилий обрести Бога, найти свою веру. «Пытался быть и православным, и католиком, — говорит он, — долго пытался приобщиться к иудаизму, на несколько месяцев погружался в буддизм. Но оказалось, что все это не мое. И я понял простую истину: Бога не надо искать. Он сам тебя найдет. Вот я и жду. Тем не менее в своих утренних молитвах я благодарю Бога (какого — бог знает!) за все, что он мне дал, и, не жалуясь, прошу самого простого — здоровья, немучительной смерти, спокойствия, благоденствия всем моим близким, тишины. Не так уж много!»

Автор музыки к известной рок-опере «Орфей и Эвридика» работает над новым мюзиклом «Седьмой километр», который Журбин создает в соавторстве с одесским драматургом Георгием Голубенко. Будучи гостем Всемирного клуба одесситов, Александр Борисович поделился своими творческими планами, отпраздновал серебряную свадьбу с супругой Ириной Гинзбург, на чьи стихи он написал немало песен, а также пообщался с друзьями. Особое удовольствие маэстро доставила встреча с заслуженной артисткой Украины, солисткой Одесской оперетты Аурикой Ахметовой. Когда Аурика еще училась в ГИТИСе на курсе Георгия Павловича Ансимова, ей повезло стать первой исполнительницей роли Нехамы в учебной постановке пьесы «Закат» по Бабелю с музыкой Журбина. А потом «Закат» ставил весь Советский Союз, кстати, со сцены нашей русской драмы он не сходил десять лет. Александр Борисович надеется продолжить сотрудничество с Аурикой в новом проекте.

«Седьмой километр», по всей видимости, станет началом творческой жизни нового музыкального театра, работающего по принципу антрепризы. Поскольку о еще ненаписанной музыке композиторы рассуждают неохотно, мы попросили Александра Журбина рассказать о теперешней сценической жизни первой рок-оперы в СССР «Орфей и Эвридика», ведь она до сих пор не сходит со сценических подмостков!

— Как мне сообщили, «Орфей и Эвридика» в ближайшее время попадет в Книгу рекордов Гиннесса, — не без гордости сообщил маэстро. — Она непрерывно идет уже двадцать восемь лет в Санкт-Петербургском государственном театре «Рок-опера», это даже по бродвейским меркам бьет все рекорды… Когда рок-опера начала свое победное шествие по стране, мои авторские гонорары (вы не поверите!) достигали тысячи рублей в день. Это, наверное, все равно, что сейчас получать по пять тысяч долларов в день. Длилось это «безобразие» несколько месяцев, естественно, тогдашнее министерство культуры вынести такого не могло, был даже издан специальный указ, чтобы композитору Журбину не платить авторские гонорары…

Говоря о недавно осуществившихся творческих планах, Александр Борисович поведал, что им завершена музыкальная комедия «Чайка» по Чехову. Не удивляйтесь — у Чехова жанр пьесы также обозначен как комедия. Стоит ли ставить ее только как жуткую трагедию? Почему бы не улыбнуться?

— Там на самом деле есть только одна невеселая реплика, — говорит Журбин. — Да и то в самом конце. Приходит доктор Дорн и говорит: «Константин Гаврилович застрелился». Все остальное ужасно веселое! Но вообще-то там же не сказано, что Треплев умер, на сцене мертвым мы его не видим. А что если Дорн пошутил? Мы вообще придумали такой ход с автором либретто Вадимом Жуком, что Треплев в этой пьесе стреляется каждые десять минут… Еще я написал мюзикл по известной пьесе Агаты Кристи «Мышеловка». Это, вероятно, первая попытка написать музыкальный детектив с убийствами, расследованиями. Все очень весело. Иногда, правда, трагично, все-таки героиню убивают… Сейчас пишу музыку к большому пятнадцатисерийному фильму «Московская сага» по роману Василия Аксенова. Очень толстая книга. Может быть, последний большой роман русской литературы. В фильме снимается масса российских звезд. Действие происходит с 1925-го по 1970 год. Огромная такая история одной семьи. Одна из героинь, поэтесса, по сюжету этого фильма в 1942 году пишет песню, которая становится безумно популярной. И моя задача была — написать такую песню, шлягер сорок второго. Чтобы это была не «Землянка» или «Синий платочек», но чтобы каждый, кто ее услышит, сразу бы воспринял ее как известную. Слова к ней написал Василий Аксенов, а исполнит Кристина Орбакайте, которая играет артистку эстрады, прототип — Нина Дорлиак…

Сегодня 25 апреля в клубе «Олимпия» состоялась презентация и чествование композитора Александра Журбина — автора первой советской рок-оперы «Орфей и Эвридика». Нет смысла перечислять регалии и заслуги Журбина перед музыкальной культурой — это займет слишком много места. Речь не об этом. Александр Журбин, живущий в последнее время в США, приехал в Россию специально для участия в презентации вновь переизданного полного варианта рок-оперы, до сих пор являющейся образцом жанра. За количество постановок эту рок-оперу (это серьезно!) хотят вписать в книгу рекордов Гиннеса. Но обо всем по порядку. Александр Журбин дал эксклюзивное интервью корреспонденту АБН (www.abnews.ru):

— Александр Борисович, чем вы занимаетесь сейчас в Америке?

— В Америке у меня сейчас несколько постоянно действующих проектов. Например, я делаю фестиваль русского кино. Это официально зарегистрированный фестиваль, который я делаю уже четыре года. Это, правда, не главное мое занятие, хобби. Просто я всю жизнь люблю кино и работаю в кино. Я привожу в Америку русских режиссеров, в частности, я был первым, кто в США устроил ретроспективу фильмов Александра Сокурова. Также в Штатах у меня есть театр. Небольшой русский театр, в котором играют русские эмигранты, такие как Елена Соловей и другие. В последние время этот проект почти замер, слишком дорого это держать когда никто из спонсоров не дает денег. Также я пишу музыку к спектаклям и фильмам.Последний год я, в основном, провел в России. Я думаю, чем дальше, тем больше времени буду здесь проводить. Здесь очень интересно и можно заработать много денег, даже по западным меркам.

— Может быть, это не корректный вопрос, а может быть вы приехали сюда, потому что ничего не получилось там?

— Это вполне корректный вопрос. Я вам скажу совершенно честно — после 11 сентября 2001 года в моей жизни произошел грандиозный перелом, который я воспринял как знак. Я физически был в этот момент рядом с Уорлд Центром. На расстоянии 100 метров. Я ехал в метро на работу. Там располагался мой офис. Все это здание падало фактически мне на голову. Весь мой бизнес был в грязи и в пыли. Все окна, все компьютеры… Так что для моего поступка есть такое мистическое объяснение. Я был в метро в этот момент, в этот день решил выехать пораньше. Повезло…

— Я слушал вас еще на радио «Свобода», вы по прежнему ведете там программы?

— Нет, там сильно сократили бюджет, программа закрылась. Как сказал главный редактор — в России свобода и на «Свободу» денег тратить уже не нужно. Вся эта ситуация описана в моей книге.

— Вы говорили про комитет Гиннеса… как вы там осуществляете заявку?

— В Москве существует представительство Гиннеса, хотя это немного «фэйк» (ошибка, подстава — корр.). Частично это самозванцы. Это очень по-русски. Но туда попасть очень не просто, нужна куча документов, у нас они есть. Мы добьемся того чтобы войти в книгу.

— А чем сейчас занимаются ваши дети?

— Дети живут в Америке. Занимаются тем же что и я. Вредные гены. У меня двое сыновей от разных браков. Первого я не видел уже лет двадцать, а второй пишет музыку к кинофильмам. В отличие от меня пишет музыку к американскому кино. Большую часть он написал к фильмам «лоу баджет» и «ноу баджет», но также написал саундтрек к двум большим картинам. Он делает то, что не удалось сделать мне. Его зовут Лев Журбин.

Композитор Александр Журбин — автор около двух сотен песен, музыки более чем к пятидесяти художественным фильмам, а также ряда классических произведений – симфоний, концертов, сонат. Он написал так же шесть опер и шестнадцать мюзиклов. Но прежде всего он известен как автор первой тогда еще в СССР рок-оперы «Орфей и Эвридика». Недавно композитор приезжал в Петербург для представления новой версии этой оперы. И большинство вопросов читателей «Фонтанки» к Александру Журбину связаны именно с этим – уже можно сказать – легендарным – произведением.

— «Легально ли Вы в середине 70-х в нашей стране писали РОК-оперу? Ведь рок, кажется, был запрещен. Не возникло ли в связи с этим каких-то трудностей с постановкой и показами?» (Саша)

 — Конечно, писать рок-оперу в СССР в середине 70-х годов было опасно. Нет, уже никого не сажали и не расстреливали, но сломать карьеру и жизнь могли легко. И такие попытки были и в отношении меня — были зубодробительные рецензии, обсуждения моего «вопроса» на «закрытых партактивах». Но каким-то чудом «Орфей» все это «проскочил». Получилось так, что спектакль существовал как бы вне зоны действия репрессивного аппарата. Может, где-то сочли, что, мол, пусть живут — должна же быть отдушина, «выпуск пара»… В общем, трудности свелись к сокращению нашего гонорара. Я получал денег в четыре раза меньше, чем должен был получать по закону. И тут ничего поделать было нельзя.

— «Вы как-то сказали, что «Орфей и Эвридика» — это зонг-опера. А чем друг от друга отличаются зонг-опера, рок-опера и мюзикл? Ведь везде поют и танцуют?» (Jolly)

 — Зонг-опера, рок-опера, мюзикл – все это очень близко, границы между ними размыты. Зонг-опера на свете существует только одна – «Орфей и Эвридика». Мы придумали это чтобы укрыться от начальства, которое запрещало слово «рок». Но вообще рок-опера – это мюзикл, в котором музыка близка по стилю к року. Наиболее характерные примеры – “Tommy” и “Hair“. Вот “Jesus Christ” – ближе к традиционному мюзиклу.

— «Кто подбирал артистов для «Орфея и Эвиридики»? Как вы считаете, Понаровская и Ассадулин стали популяными после оперы или были до нее?» (Валентина Игоревна Мирошина)

 — Артистов для исполнения ролей подбирал Анатолий Васильев. И думаю, что и Понаровская и Ассадулин стали после Орфея гораздо более популярными.

 — Насколько известно, новый двойной компакт-диск будет включать в себя оригинальную версию 1975 года и более современную версию. В связи с последней пришел вопрос: «Почему спустя почти 30 лет вы решили снова повторить «Орфея и Эвридику»? Есть там какие-то отличия от старой версии?» (Анжела)

 — Да, новая версия CD «Орфея» отличается тем, что она полная. В ней записаны те куски, которые раньше не входили ни в какие записи произведения — в том числе Увертюра, Хоры и т.д.

— «Почему в новой версии «Орфея и Эвридики» вы решили изменить концовку на печальную?» (Валентина Игоревна Мирошина)

 — Концовку «Орфея» изменил не я, а режиссер Владимир Подгородинский. Мы, авторы, посмотрели и дали согласие на эту трактовку. Режиссер считает, что в наше время у «Орфея» конец должен быть именно такой.

— «Правда ли, что «Орфей и Эвридика» может попасть в книгу рекордов Гиннеса? И какие рекорды она установила?» (lapka)

 — Для этого есть сразу несколько параметров: например, спектакль идет в течение 28 лет — правда, с перерывами. Сыграно уже около 3 000 спектаклей. И, наконец, 28 лет артист Богдан Вивчаровский играет одну и ту же роль (перевозчика душ Харона – авт.). Но посмотрим, как все получится. Ведь это все надо подтвердить аутентичными документами, а я не уверен, что все они найдутся.

 — Зная о том, что вы — автор почти 30 мюзиклов, читатели задают вопросы связанные и с этим жанром. «Свои мюзиклы Вы писали в Америке, для постановки в США или не только? Имеют ли вообще в Америке успех мюзиклы (ну, или рок-оперы) написанные зарубежными – в частности, русскими – композиторами, или у них своих авторов полно?» (М.С.)

 — В Америке никогда ничего иностранного в жанрах массовой культуры не имело успеха. И если еще в области балета или классической музыки бывают исключения, то в области мюзикла и шоу-бизнеса исключений практически нет. Например, на моих глазах провалился голландский мюзикл «Сирано де Бержерак» и французский «Роза». С особенно большим треском провалился польский мюзикл «Метро» — его просто закрыли через неделю после премьеры, с ужасными статьями в газетах.

Мой мюзикл шел не на Бродвее, а в Walnut Street Theater в Филадельфии. Он имел относительный успех – 2 месяца игрался каждый день и при полном зале. Но все другие мои проекты не были реализованы на высоком уровне. Америка в этом жанре чужаков не подпускает.

— «Как вы считаете, почему в последние годы мюзиклы в России так популярны? Смотрели ли вы российские мюзиклы и наши постановки импортных (например, «Чикаго» или «Нотр Дам де Пари»)?» (М.С.)

 — То, что мюзиклы в России популярны, говорит о том, что здесь народился средний класс — появились люди, желающие не только хорошо жить, пить и есть, но и хорошо развлекаться. Однако таких людей, очевидно, немного, поэтому мюзиклы один за другим закрываются. В будущем сезоне из старых останется только «Нотр Дам». Из последних постановок мне очень понравился мюзикл «Иствикские Ведьмы». Там слабоватая музыка, но, с точки зрения постановки, это — супер.

— «Когда и почему вы уехали из России? Сразу ли удалось устроиться в Америке?» (Машенька)

 — Вопрос о том, почему я уехал и как я жил в Америке – очень сложный. Поэтому я лучше отошлю вас к моим двум книгам и моему сайту www.Zhurbin.com

 — Почему Вы не возвращаетесь?

 — Мне лучше там, где у меня есть работа, любимое дело. Сейчас мне лучше в России, где я и провожу большую часть своего времени.

— «Я где-то читал, что в момент трагедии 11 сентября 2001-го года Вы были в Нью-Йорке и даже неподалеку от Всемирного торгового центра. Если можно, расскажите о том, что видели и о ваших ощущениях?» (Андрей Калугин, NY)

 — Да, я был там во время теракта, на расстоянии ста метров от WTC. Но я не хочу об этом говорить (см. об этом в моей книжке «Александр Zhurbin.comпозитор»). Скажу лишь, что шок у меня до сих пор не прошел и, наверное, не пройдет никогда.

— «Какое влияние оказали на ваше творчество женщины?»

 — Женщины – одно из главных вдохновений моей жизни. И многие мои

произведения посвящены моей жене – Ирине Гинзбург.

— «Уважаемый Александр! Почему Вы переиздаете в России «Орфея», но не выпускаете чего-то нового? Вы же вроде продолжаете что-то писать, зачем же тогда переиздавать старое?» (Serg)

 — Новые мои диски, я надеюсь, не за горами. Да, я много пишу, но мало записываю. И надеюсь этот баланс изменить в сторону большего числа хороших качественных записей.

— «Музыку для фильмов еще пишете?» (киноманка)

 — Для кино – да, пишу. И сейчас у меня есть несколько кинопроектов, но не буду об этом пока говорить. Не буду из суеверия – все эти проекты еще в процессе создания.

— «Расскажите, для чего вы пишите классические произведения типа всяких симфоний, концертов для фортепиано с оркестром… Это популярно? Или прибыльно? Или просто «душа просит»?» (Дмитрий Л)

 — «Классическую» музыку я писал всегда и, надеюсь, буду писать и дальше. Правда, это скорее для души — никто ее не слышит, и исполняется она крайне редко (последний раз в Москве мой Концерт для скрипки с оркестром игрался в 2001 году). Никакой славы или денег это не приносит. Я просто считаю, что это мой долг – и не могу без этого.

 — Какие впечатления у Вас остались от последнего приезда в Петербург?

— Петербург я очень люблю, и всякий приезд для меня праздник. Сейчас вся эта предъюбилейная суета очень мешает жить, но мне кажется, через пару лет Питер станет нормальным европейским городом, гигантским туристским центром, типа Неаполя или Амстердама. А быть столицей ему совершенно ни к чему.

Александр Журбин,  защитивший диссертацию в Ленинградской консерватории о поздних симфониях Густава Малера, гораздо больше известен как автор мюзиклов, рок-опер и музыки к кинофильмам. Два года назад Александр принял решение «больше времени проводить в России», как когда-то, около тринадцати лет назад, он и его семья решили почти все свое время проводить в Нью-Йорке. И в первом и во втором случае у Александра для таких радикальных перемен в жизни были вполне обоснованные причины.

— Александр, вы прекрасно все это время жили в Нью—Йорке. Почему решили вернуться в Россию?

— Ну, причин много. Этого не расскажешь в двух словах. Одной из конкретных причин, которая внутри меня, было 11 сентября. Именно потому, что я находился рядом с тем местом, где упали эти здания. Физически на расстоянии пятьдесят метров. У меня там был офис, который, как ни странно, уцелел. Но в него было страшно зайти: он был занесен грязью, пылью, и все это падало на меня. Потом пожарные пришли с брандспойтом, все это полили и доломали. Короче, моя жизнь была разрушена. Но это, конечно, повод. А если говорить о более глубоких причинах, то просто назрел момент моего возвращения. Во мне живет ощущение, что в России сейчас гораздо интереснее и много работы. Об осуществлении некоторых проектов я мечтал всю жизнь и теперь могу это сделать именно в России.

— Вы собираетесь жить в Москве?

— Конечно, хотя к Петербургу у меня особенное отношение. Когда меня спрашивают: «Вы москвич?» — я всегда отвечаю: «Да». Когда спрашивают: «Вы из Питера?» — я говорю: «Да». Потому что я оттуда и оттуда, хотя в Питере я прожил лучшую часть моей жизни. Я тогда был молодой, здесь у меня была первая любовь, первые встречи и первые успехи. И «Орфей и Эвредика» у меня здесь появилась в 1975 г. И до сих пор, когда я приезжаю в Петербург, я как шальной брожу по этим улицам и даже не замечаю бардака вокруг. Я здесь теперь вроде как турист. Я люблю этот город, но жить проще в Москве.

— Расскажите о проектах, которые вы собираетесь осуществлять в России.

— Начнем с того, что у меня недавно состоялись две премьеры. Одна в Москве, другая в Питере. В Москве оперетта (мне больше нравится «оперетта», потому что слово «мюзикл» затаскали и к нему очень негативное отношение), которая называется «Чайка», по Антону Павловичу Чехову. Такая веселая комедия, в которой участвуют много звезд: Татьяна Васильева, Любовь Полищук, Альберт Филозов, Лев Дуров. А тем временем в Петербурге поставили оперу по Достоевскому — «Униженные и оскорбленные». Это гигантский проект. И наконец, третий мой проект — мюзикл «Мышеловка» по Агате Кристи. Впервые в истории человечества будет поставлен мюзикл-детектив. Эта постановка уже идет в Новосибирске, Омске. В Петербурге и Москве я пока не нашел, кто бы мог это поставить как положено. И, наверное, стоит упомянуть, что «Бомба Питер» выпускает мою полную версию рок-оперы «Орфей и Эвредика» впервые за двадцать восемь лет. Это грандиозное для меня событие.

— У вас в Нью-Йорке был театр. Планируете ли вы организовать нечто подобное в России?

— Нет, и по одной простой причине. Когда-то в молодости я мечтал иметь свой театр. Ну, знаете, мечтают все — и режиссеры, и композиторы, и актеры. В Америке я потратил на это уйму энергии, времени, не говоря про деньги. И понял, что руководить театром должен другой тип человека, нежели я. Во-первых, это должен быть тиран, педант, человек, который может постоянно чего-то добиваться, все время чему-то учить. А я человек творческий. Я написал «Чайку» — и мне это уже не интересно, я уже живу следующим произведением.

— У вас есть мюзикл, один из последних, «Камера Обскура». То, что вы пишете музыку на классические сюжеты — это известно. Но Набоков?!

— Этот мюзикл называется «Губы», и придумали такое название другие, театр — для коммерческого успеха. Что, наверное, правильно, потому что откуда Вася или Петя могут знать, что такое «Камера Обскура». А в «Губах» есть что-то эротическое. Поэтому человек не знает почему, но идет. Я терплю это название. Кстати, этот спектакль открыл нынешнюю звезду Настю Стоцкую.

— Но почему вы думаете, что мюзиклы в России приживутся? Все-таки это что-то чужеродное для России…

— А кто сказал, что опера — чисто русское искусство? Или игра на скрипке? Опера точно так же в 1820 г. насаждалась. Мюзикл — это искусство типично среднего класса. Это не для высшего общества, для которого существуют изысканные оперы. Мюзикл — для обеспеченных буржуа, у которых есть хорошая машина, хороший дом, которые проводят отпуск на островах и хотят развлекаться. У них есть деньги, чтобы купить дорогой билет, и они хотят пойти посмотреть какое-нибудь зрелище. Для этого существует мюзикл. «Орфей и Эвредика» или «Юнона и Авось» — это пример того, как была угадана тема и стилистика, близкая россиянам. Это типично российские темы, хоть и написаны по западным канонам. Но сейчас, если получится, что-то должно выстрелить, и появиться что-то русское. «Норд-Ост», даже не говоря о трагедии, к сожалению, был слабым произведением. Там была средняя музыка, слабые стихи и сюжет патриотического романа. Действие происходит в 1937 г., а тут выходит Чкалов в белом костюме, самолет летает, и никто не знает, что двадцать миллионов человек сидят в тюрьме. Сегодня так ставить нельзя. Другой пример — сейчас в Москве ставится «12 стульев», где играет Саша Цекало. Ничего не буду говорить. Вполне может получиться хорошо. Но я книгу знаю наизусть. Как воплотить все это в движении, в песне, в танцах, когда там все в словах…

— Вы сказали, что «Орфей» чисто русский мюзикл. Но вы же хотели поставить его в Америке?

— Такая идея есть до сих пор. Она носится в воздухе. Но для этого нужно, чтобы крупный американский продюсер взялся за это.

— Так это мюзикл или рок-опера?

— Скорее рок-опера. Там количество музыкальных строчек больше, чем словесных (последних крайне мало).

— А если бы все-таки с продюсером все срослось, кто бы исполнил партию Орфея? Есть ли такие голоса в Америке, как у Асадулина?

 — Я недавно был на концерте в театре Эстрады, и он там всех потряс тем, что потрясающе пел, будто и не прошли все эти годы. Да, такие голоса, наверное, есть на западе. Но таких серебристых теноров я лично не встречал. Это очень редкий голос. Так что не знаю, кто мог бы спеть.

Новый сезон в Иркутском музыкальном театре имени Загурского начался с премьеры спектакля «Пенелопа» Александра Журбина. Музыкальная комедия, так определил жанр пьесы композитор много лет назад. Сегодня режиссер Борис Лагода приблизил звучание пьесы к мюзиклу, ритмы которого более соответствуют нашему времени.

Признаться, когда закончилось первое действие, я не могла согласиться с драматургической трактовкой образа Пенелопы. Верная жена предстает здесь обыкновенной слабой женщиной, которая двадцать лет ждет не мужа, а новой любви. Разрушение идеала было очевидным. Почему? Этот вопрос хотелось обязательно кому-нибудь задать. К счастью, в зрительном зале был сам Александр Журбин, театр пригласил его на премьеру. Заряженная «провокационным», как я думала, вопросом, хотела начать разговор именно с него. Но из вежливости продиктовал традиционный комплимент:

— Вы — известный композитор, ваши спектакли идут в театрах всей России и за рубежом. Что в «багаже», и какие новые премьеры ждут ваших почитателей?

— Я писал камерные и симфонические произведения, музыку для кино, песни. Но своим любимым жанром считаю музыкальную комедию. В театре соединяются литература, музыка, пластика, сценография, свет — все, что называется синтетическим видом искусства. Написаны музыкальные комедии «Жужа из Будапешта», «Капитан Фракасс», «Биндюжник и король», «Собака на сене». Одни спектакли идут и сегодня, другие остались в прошлом. Я намерен еще многое сделать в этой жизни. В ближайшее время собираюсь закончить несколько произведений для театра. На мою работу появился в последнее время довольно странный спрос. Я удивляюсь, почему ниша, какую представляет собой музыкальный театр, никем сегодня не занята. То, что делаю я, никто другой не делает, с одной стороны это поражает, с другой — радует.

— Как давно была написана «Пенелопа» и кому принадлежит идея изменить трактовку идеального образа героини?

— Это довольно старое произведение. В 1975 году я написал «Орфея и Эвридику», вскоре драматурги Рацер и Константинов предложили мне написать музыку к “Пенелопе». Это была их идея, но они не первооткрыватели, вспомните хотя бы «Уллиса» Джеймса Джойса. Трансформации мифов об Одиссее происходят постоянно. Были трагические, драматические, веселые, мультипликационные версии. Все зависит от времени, в каком они создавались, и мировоззрения авторов.

Наш вариант, конечно, комический, парафраз на тему Одиссея, Пенелопы и Телемака. На мой взгляд, это жизненная версия, и очень современная. Когда смотрю спектакль вашего театра, понимаю, что она не утратила актуальности, даже наоборот, максимально приблизилась к дню сегодняшнему, к теме глобальной коммерциализации всей нашей страны. Семья, любовь, взаимоотношения жен, мужей, детей, самое дорогое стало предметом купли- продажи. По телевидению идут ток-шоу, герои которых торгуют своей верностью, любовью, красотой, самыми святыми чувствами, поэтому «Пенелопа», на мой взгляд, совершенно не устарела. Основным персонажем пьесы стала даже не Пенелопа, а циничный, прожженный прагматик Телемак, готовый продать что угодно и даже самых близких людей. Очень актуальная и знаковая фигура сегодня.

— Вам не жаль разрушать миф о верности Пенелопы?

— Нет, всегда есть возможность взглянуть на поступки человека с другой стороны. Допустим, вы обыватель и мыслите прозаически. Что вы можете узнать о Пенелопе? Она сидит у окна, ждет мужа, бесконечно ткет покрывало, а потом распускает его. Если задуматься, довольно скучное время препровождение. Каждый человек за двадцать лет меняется, стареет, в его жизни происходит масса событий, а она все ткет.

Рацер и Константинов придумали версию, согласно которой Пенелопа, действительно, обреченно сидит и ждет мужа. Вдруг приходит по-настоящему обаятельный человек, и она ожила, полюбила. Пенелопа поняла, что мужа она давно забыла, для нее он был символом, некой абстрактной идеей, которая оказалась ложной. В пьесе неожиданный финал: происходит выбор между любовью и верностью — вещи близкие и тем не менее представляющие собой не одно и то же. Делать подобный выбор приходится довольно многим людям и довольно часто.

— Спектакли по музыкальной комедии «Пенелопа» идут во многих театрах?

— Она шла в Иркуске в 1983 году и был хитом сезона. Первый раз спектакль поставлен в1979 году в Свердловске, а потом как минимум в двадцати пяти- тридцати театрах страны. Я могу с гордостью сказать, что «Пенелопа» практически стала классикой жанра оперетты, музыкальной комедии, мюзикла, назовите, как хотите. Многие артисты играли ее в одном театре, потом переезжали в другой, третий и везде исполняли свои роли в ней.

— Очевидно, со временем комедия видоизменилась? Коммерциализация, о которой вы говорите, поменяла трактовки многих образов…

— Постановка Иркутского театра совершенно не традиционная, она отличается от тех, что я видел ранее в других театрах. Талантливый режиссер Борис Лагода придумал много неожиданного даже для меня. Он сделал современный спектакль, со всеми приметами дня сегодняшнего. Мобильных телефонов и компьютеров, конечно, не было в то время, когда создавалась пьеса. Боевики, хиты, современные ритмы — все здесь есть, и это то, что близко молодым людям, сидящим в зрительном зале. Они сразу понимают язык, на котором с ними начинает разговаривать театр. Я считаю приближение старых произведений к новой аудитории закономерным и естественным процессом. В принципе, жанр музыкальной комедии очень мобильный, он всегда соответствует времени, в котором его ставят. Я бы не удивился, если увидел в спектакле Саддама Хусейна, Буша или Жириновского. Для музыкальной комедии — это даже хорошо.

— Как вы думаете, в чем заключается разница между современным и осовремененным произведением искусства?

— Безусловно, музыка Моцарта всегда современна. Но с другой стороны, если в ее звучание добавляется голос бас-гитары и она осовременится, то ничего плохого в этом я не вижу. Каждый жанр просто обязан приспосабливаться к новому времени. Если через двадцать лет кто-то поставит «Пенелопу», в ней обязательно появятся реалии того времени, и постановщик будет прав — это нормально.

— Есть спектакли, которые вас не устраивают? Многие авторы бывают категорически не согласны с теми трактовками, которые им предлагает театр.



— На постановки собственных произведений я смотрю достаточно демократично и стараюсь не подавлять инициативы театра. Тем не менее мне всегда важно, чтобы с водой не выплескивался ребенок. В любой работе должна оставаться неизменной мысль, заложенная автором, должен сохраняться баланс между трактовками режиссера и композитора. К сожалению, в практике были случаи, когда мой замысел настолько коверкался, добавлялся чужой музыкой и чужими идеями, что я вынужден был снимать свое имя с афиши. Такое, к сожалению, тоже бывает.

Есть много режиссеров, которые могут классическое произведение, например «Гамлета», поставить с ног на голову. Если хочешь ставить именно так, пиши сам и делай что хочешь. Не надо трогать Шекспира, Мольера или, в данном случае, Журбина. Когда исполнитель играет Бетховена или Чайковского, ему и в голову не приходит подписать к их музыке другие ноты. Я не Бетховен, но считаю: все, что я написал, должно быть сохранено. К счастью, в спектакле иркутян сохранен разумный баланс.

— А бывает так, что излишнее комикование актеров, идет вразрез с теми характерами, которые вы создавали?

— Я композитор, думаю, довольно широкого диапазона, у меня есть и буффонада, и комическая музыка. Кстати говоря, я всегда гордился тем, и мне говорили многие критики, что я один из немногих композиторов, который может писать смешную музыку. Лирическое или трагическое произведение может сочинить каждый, кто закончил консерваторию, а вот написать что-нибудь смешное или забавное, для этого нужен особый дар. В музыке «Пенелопы» много комического, и я не считаю, что в спектакле вашего театра меня как-то препарировали, никакого разнобоя между актерами и музыкой нет.

Спектакль подошел к концу, Александр Журбин вышел на поклон. Энтузиазм, с каким он благодарил актеров на сцене и приветствовал зрителей, говорил о том, что премьерой он остался доволен. Музыкальная комедия, написанная много лет назад, начала свою новую жизнь в Иркутске. Она обещает быть долгой и интересной.