Author: admin

Недавно в театре эстрады с успехом прошел творческий вечер Александра Журбина под многозначительным названием «Возвращение Орфея». Сравнение с античным певцом и композитором, думается, вполне правомерная метафора. А вот что касается «возвращения», то это не совсем точно. В физическом смысле, пожалуй, возможно. В метафизическом — нет, поскольку никакого ухода не было. Настоящий художник не может уйти, исчезнуть. Его музыка оставалась с нами, да и сам он, как написано в одной из книг, «без России не оставался ни минуты. Живя в Нью-Йорке или путешествуя по свету, я носил Россию с собой, как улитка носит свой дом. Все равно чем бы я ни занимался — театром, музыкой, кино, журналистикой, — все это связано так или иначе с Россией, с русским языком, с русской культурой. И даже когда я занимаюсь чем-нибудь совершенно американским — пишу песню на английском языке или сочиняю американский мюзикл — из-под этого всегда торчат «уши» моего российского происхождения. Россия — это несчастье, которое всегда с тобой». Правда, сравнение с Орфеем тоже не совсем корректно. Насколько нам известно, любимец античных богов мемуаров не писал, а вот Александр Журбин выпустил аж целых две книги подряд.

За последние 10-15 лет произошел просто какой-то мемуарный бум. Особую активность проявляют VIP от политики и искусства. Почему у одних вдруг возникает такая страсть к «анатомии собственной души», публичному психоанализу, у других — к чтению подобного рода литературы? На этот и другие вопросы мы будет отвечать по ходу своих размышлений о книгах Александра Журбина.

Наверняка, у каждого мемуариста есть свой резон «удариться в воспоминания” в тот или иной момент своей жизни. Александр Борисович не называет свои книги мемуарами. Он сравнивает их с «эскизом автопортрета в духе живописного пуантилизма». Как у Сёра — точки, точки, авось кто-то и разглядит за точками лицо. «Мне давно хотелось выговориться, — объясняет Журбин причины своего обращения к такому литературному жанру. — Никто не знает, когда следует подводить итоги, но когда тебе 56 — ясно, что половина жизни далеко позади и чувствуешь, что твое время пришло. Я прожил достаточно интересную жизнь, многое сделал и многое повидал. И просто вдруг захотелось кое-что вспомнить, и кое о чем порассуждать. Задача — не подводить итоги, не каяться и не благодарить, а просто выговориться».

«Родился я в 1945 году, 7 августа, в городе Ташкенте, в простой, но еврейской семье Бориса Марковича Гандельсмана и Ады Александровны Журбиной, урожденной Литвак. Сашу Гандельсмана помнят в Ташкенте, Москве, Ленинграде до 1972 года. В этом году я сделал отважный и решительный шаг — сменил фамилию. И не только потому, что понял — с этой фамилией у меня ничего не получится. Главная причина — несовпадение фамилии и личности».

Родители Журбина не были музыкантами, но все же решили отдать сына учиться музыке, чтобы он мог развлечь гостей, как говорил Нейгауз, «у тети Маши на именинах». Александр прошел вступительные экзамены, намереваясь поступить в класс фортепиано, но ему было предложено учиться играть на виолончели. Родители согласились главным образом из меркантильных соображений, ведь денег на пианино у них вряд ли бы хватило. «Я обрадовался, что буду играть на — духовом инструменте: клянусь, я был совершенно уверен, что виолончель — это какая-нибудь дудочка!» — пишет он в книге. Я думаю, что мелодичность, кантиленность, «срединность» между вокальностью и инструментальностью, тесситурная срединность — между скрипкой и контрабасом, особый эмоциональный нерв, «вибрато» — идут в музыке Журбина от бархатного голоса виолончели

«Я отслужил в Ташкенте в Красной Армии и закончил Ташкентскую консерваторию по классу виолончели, получив диплом с отличием. Затем окончил Московский институт имени Гнесиных по классу композиции. Через год поступил в аспирантуру Ленинградской консерватории как музыковед и под руководством профессора С. Слонимского защитил диссертацию по поздним симфониям Г. Малера». И это не удивительно: в Ленинграде Малер всегда был культовой фигурой. Его музыка постоянно звучала в филармонических концертах, самые титулованные музыковеды консерватории на своих лекциях с увлечением рассказывали о его музыке, о том, как в ней отражалась драматическая эпоха рубежа XIX–XX в.в. Сейчас я вдруг понимаю, что в творчестве Журбина многое идет от Малера. Прежде всего, умение поднять на уровень большого искусства самый простой, порой банальный музыкальный тематизм. И даже какие-то жизненные коллизии тоже похожи. Например, и тот, и другой волею случая оказались в Америке.

В контексте «девятого вала» современной мемуаристки книги Журбина занимают свою, не очень-то уж и заполненную нишу. «О себе, любимом» пишут все, кому не лень, но музыкантов там, практически, нет. Ментальность другая. Мышление образное, но не вербальное. Не жалуют конкретику слов, предпочитают условно-безусловынй язык музыкальных символов. Основами своего жизнестроения. Журбин называет талант, честолюбие и работоспособность. И вся эта триада направлена, прежде всего, на сотворение музыки.

Александр Журбин — не только композитор, исполнитель — певец и пианист, постановщик и менеджер, но музыкальный философ и психолог. Самое интересное в его книгах, для меня, во всяком случае, сосредоточено в размышлениях о природе творчества, психологии восприятия искусства вообще и музыкального искусства, в частности, тонкие наблюдения за музыкальной жизнью в России и за ее пределами. Например, пассаж об эстетической сексуальности. «Музыка — это то, что я люблю больше всего на свете, и одновременно то, чем я зарабатываю себе на жизнь. В этом смысле я — счастливейший человек. Композитор и вообще Художник в момент творения подобен Богу. Творчество дает ощущение полета, ты как бы левитируешь над миром, глядишь на него сверху, все твои чувства и мысли обострены. Для меня творчество носит ярко выраженный эротический характер. Это трудно объяснить, но творец безумно сексуален. Я испытываю влечение к гениальному пианисту, возбуждаюсь, слушая великую певицу и глядя на великую балерину, испытываю сексуальный восторг от гениальной картины или архитектуры, переживаю платоническую или эстетическую сексуальность».

В 1974 году Журбин написал рок-оперу «Орфей и Эвридика», которая сделала его знаменитым. Это был некий прорыв в тогда еще советской музыке. Впервые на отечественной сцене соединились опера и рок, и в этом была заявка на новый виток в истории жанра. Известно, что история оперы началась в Италии четыреста лет назад именно с «Орфея». Затем был «Орфей» Глюка, который в канун Великой французской революции вывел оперу из круга придворного искусства, насытил ее демократическими гражданским содержанием. И вот через 200 лет после Глюка советский композитор Журбин «сочетает узами законного брака», как говаривал когда-то Глинка об альянсе русской народной песни с западной технологией ее разработки, на сей раз оперу и рок. В советские времена опера была призвана служить (или обслуживать) делу партии и прославлять коммунистическую идеологию. Слово «рок» — совсем из другой «оперы», фигурально выражаясь, фантом буржуазной культуры. Они не соединимы в принципе. В другое время и в другой стране Журбин мог бы стать новым Глюком или Глинкой, войти в историю как реформатор оперного жанра, сделать оперный театр ареной консолидации сил, способных противостоять коммунистическим утопиям. Но в годы застоя этого не могло произойти по определению.

Однако любовь Александра Журбина к музыкальному театру нашла выход в сочинении мюзиклов. Обладая природным оптимизмом, гедонистической энергетикой, он шел от «желания развлекать людей», а не от директивных установок на воспитание советского патриотизма, пролетарского интернационализма и т.д. На сегодняшний день в послужном списке Журбина количество мюзиклов приближается к двадцати. Страницы его книг, посвященные мюзиклу, равно интересны и полезны для тех, кто их сочиняет, продюсирует и, конечно, тех, кто смотрит. Мюзикл — исконно американский жанр, выражающий архетипические свойства национального характера. Русская культура пыталась и пытается до сих пор ассимилировать его. Иногда ей это удавалось, как, например, в фильме «Волга-Волга». В настоящее время мы наблюдаем буквально «нашествие» мюзиклов на российский театральный рынок. Назову спектакль «Метро» или лихо раскрученный мюзикл «Нотр Дам де Пари». Журбин является одним из тех, кто пытался «привить» американские традиции мюзикла на российской почве. Его соратниками и единомышленниками в этом деле были такие композиторы, как Максим Дунаевский, Геннадий Гладков, Давид Тухманов, Эдуард Артемьев, Владимир Дашкевич, Николай Рыбников. Замечательное поколение композиторов, «советских» как они представлены даже в Музыкальном энциклопедическом словаре 1990 года издания. По сути своей, de facto они как раз и не были советскими: своей просто человеческой, лирической музыкой они расшатывали изнутри ложный патриотизм и помпезность коммунистической идеологии. Оставаясь в географических границах СССР, эти музыканты были внутренними эмигрантами. Не удивительно, что когда появилась возможность выехать из страны, Александр Журбин оказался в Америке.

В своих книгах Журбин неоднократно возвращается к мысли, что в жизни есть странная цикличность, мистические совпадения. «У жизни свои законы и причуды. Кто-то там сверху движет нами, как фигурами на шахматной доске и мы лишь пешки в руках судьбы». Анализируя события своей жизни, он выводит некую закономерность, формулу своей жизненной парадигмы. Ему выпала судьба жить в трех городах, и в каждом он прошел один и тот же путь — начинал с нуля, затем высоко поднимался и падал.

Первый раз — Ташкент. Детские годы. Сначала вся семья живет у бабушки, потом — в маленькой квартирке, наконец, получает роскошную четырехкомнатную квартиру с телефоном — И — землетрясение 1966 года. Все разрушено. Семья разъезжается в разные стороны и уже никогда не будет вместе. Журбин едет учиться в Москву.

Второй раз — Ленинград. Сначала «ангажирует угол у тетки», женится, переезжает в коммуналку, денег нет. Пишет «Орфея и Эвридику». Успех. Покупает одну квартиру, другую, третью — И — семья распадается. Журбин оставляет все теперь уже бывшей жене и переезжает в Москву.

Третий раз — Москва, новая семья, новая судьба. Живут сначала в крохотной квартирке, затем в более комфортабельной, потом приобретается студия в самом центре Москвы, появляется дача, жизнь кипит — И — рушится страна и Александр Борисович вместе с женой Ириной и сыном Левой переезжают в Нью-Йорк —

«Урок, который можно сформулировать фразой «Не строй дворца!», был преподан мне трижды, — подытоживает он. — И сейчас я не строю дворцов, живу тихо и мирно. И на вопрос: «Когда же будет лучше? » — отвечаю: «Лучше уже было» —  (старый анекдот).

Если развить мысль Александра Журбина о роли провидения в человеческой судьбе, о предначертанности событий, то его книги появились на прилавках российских магазинов как нельзя вовремя. Визит президента Буша в Россию, волна проамериканских настроений — прекрасный промоушен для мемуарного двухтомника Журбина. Его американские зарисовки, впечатления, наблюдения мало, в чем повторяют расхожие стереотипы. Он наблюдал американцев, выступая как тапер в ресторане «Русский самовар», или как руководитель Русско-американского музыкального театра «Блуждающие звезды», или работая музыкальным руководителем в летней театральной школе.

У каждого свой образ Америки и американцев. У Журбина есть своя Америка, свое представление о «быте и нравах», как говорится. Вот, например, что он пишет о «двойных стандартах» американской ментальности. «На международном уровне американцы признаны сверхобщительными, легкими и приветливыми людьми. Американские политики и актеры правят миром. Их белозубые улыбки покоряют земной шар. Но все это на экспорт, вне Америки. Внутри страны картина совсем другая, люди страдают и изнывают от отсутствия общения, от одиночества. Девиз: be cool and keep distance (будь холоден, сдержан и держи дистанцию) — самое лучшее правило поведения по-американски». Главная отличительная особенность американцев — их позитивность, положительность, настрой на хорошее. Это их колоссальное достоинство и колоссальный недостаток, потому что порождает пафос, патетику и патоку. Они вдруг становятся безумно скучными занудами, когда речь заходит о родине, идеалах, свободе, любви к матери, к детям и т.д. Тут ирония их полностью покидает, и они шпарят фразами из морального кодекса строителя коммунизма. Конечно, быть позитивным хорошо, но как же это скучно!

Конечно, автор не мог обойти проблему межнационального общения, которая является в равной мере актуальной как для Америки, так и для России. В свое время Густав Малер, творчеству которого Александр Журбин посвятил свою диссертацию, говорил, что он как гражданин Австрии чувствует себя чужим в Европе, как европеец — чужеземцем в Америке, а как еврей — одинок во всем мире. Журбин рассматривает проблему «пятой графы» в советском паспорте в цепочке русский-еврей-американц. «Я русский еврей, живущий в Америке. Все три слова равно важны. Просто русский, просто еврей или просто живущий в Америке — это не я. Моя «персона» находится на пересечении всех этих трех векторов. В общении с евреями мне не хватает русской широты и страсти. В общении с русскими — недостает еврейской иронии и скептицизма. В американцах нет ни страсти, ни иронии, зато они практичны, рационалистичны, пекутся о своем здоровье и прекрасно организованы». Тем не менее, считает Александр Журбин, следует избегать крайностей и упрощений, стереотипных клише: американцы — скучные, евреи — жадные, русские — пьяницы. К русским сейчас отношение сильно изменилось. Когда-то помогать русским, которые боролись с коммунизмом, было почетно, и на это выделялись огромные деньги. Теперь, когда с коммунизмом покончено с русскими связываются понятия «мафия» и «бандиты». «Безусловно, еврейские организации в Америке, и особенно в Нью-Йорке, — это страшная сила, — продолжает он. — Это целая система с разработанной структурой, это отлаженная машина, где крутятся колоссальные деньги. Для того чтобы сотрудничать с ними, вы должны стать евреем не по крови, и даже не по религии, а по образу мыслей. Они имеют свое мнение по каждому вопросу, связанному с еврейской культурой, и не вздумайте им перечить. Помню, я по глупости ввязался в спор, доказывая, что Бабель — замечательный еврейский писатель. А они мне — да ведь он же антисемит! Где это вы видели евреев-бандитов? Где это видано, чтобы в еврейской семье сыновья избивали своего отца? Это против Моисеева закона. Да еще чтобы кантор стрелял в синагоге в крысу!»

Одну из глав Журбин назвал «Уходящая натура». Анатолий Смелянский, известный критик и историк театра, выбрал такое же название для книги воспоминаний о МХАТе во время работы там Олега Ефремова. «Уходящая натура» — кинематографический термин, и означает он съемку объектов, которые неизбежно скоро исчезнут, например, снег, или подлежащий сносу дом, или остров, который будет затоплен весенним паводком. Это совпадение не случайно, хотя Смелянский пишет только о внутрироссийских делах 1960-2000-х гг., а Журбин — не только. Обнаруживается некая общая тенденция, общая интенция — запечатлеть уходящую в прошлое эпоху, поколение людей, события, очевидцем которых ты был. Речь идет о «мамонтах» и «динозаврах» культуры конца ХХ века, о личной ответственности, чтобы все самое важное было занесено в «Красную книгу культуры», желании сделать все возможное для сохранения непреходящих ценностей. Журбин призывает «объявить творчество заповедной зоной культуры» и сам выступает как бы в двух ипостасях: с одной стороны как композитор, создатель музыкальных ценностей, с другой — как публицист и писатель, который пытается «остановить мгновение» в рецензии на спектакль или очерке о творчестве большого художника. Спектр вопросов и персоналий весьма широк. Судьба сводила его с Бродским и Довлатовым, Барышниковым и Ришаром, Леграном и Бернстайном, Шнитке и Ростроповичем, Вознесенским, Евтушенко, Ахмадулиной, не говоря уже о малознакомых нам музыкантах и актерах американского театра и кино. О встречах со многими из них он пишет в своих книгах, и поверьте, это очень любопытные зарисовки, они читаются приятно и легко.

Журбин, прежде всего — человек театра, театральный композитор, менеджер, театральный писатель и эссеист. В его книгах читатель найдет массу интересных материалов, побывает на спектаклях, в театрах, о которых мечтает каждый меломан. «Восьмым чудом света» называет Александр Журбин Метрополитен-опера. Не за то, что здесь прекрасная архитектура и великолепная акустика, а фойе оформлено фресками Шагала, не за великолепную кухню ресторанов и буфетов, где стакан простой воды стоит 3 доллара (если ты заплатил за билет от 100 до 1000 долларов, это уже не имеет значения!). «Звание «восьмого чуда света» я присваиваю Метрополитен-опере за фантастически высокий художественный уровень спектаклей, — пишет он. — Именно в этом театре как нигде в мире вы можете увидеть и услышать оперное искусство во всей его немыслимой синтетической красоте. Я стараюсь не пропускать ни одной премьеры. Выйдя с таких спектаклей, как «Хованщина» Мусоргского, «Моисей и Аарон» Шенберга, «Саломея» Штрауса, я ощущаю радость, счастье, восторг. Правда, это трудное счастье, требующее огромной работы души, углубления, самоотдачи. Но и «возврат» куда выше, чем после «мыльной оперы» или футбольного матча. Опера — это искусство для гурманов. Не могу пропустить и еще одно достоинство Метрополитен-оперы — титры с переводом оперного текста. Оборудование это обошлось театру в 5 миллионов долларов. Обычно титры идут над сценой, что отвлекает зрителей и нарушает восприятие. В Метрополитен-опере небольшой экран с титрами расположен в спинке кресла перед вами. Вы можете их смотреть или не смотреть, но даже если опера идет на английском языке, она все равно сопровождается титрами с текстом. Это не перевод, скажем, с итальянского на русский, а перевод с оперного языка на нормальный, человеческий. Здесь я ощутил величие опер Глинки, Чайковского, Мусоргского, как раньше никогда не ощущал».

Отвечая на банальнейший вопрос: «Кем бы вы хотели стать, если бы не были музыкантом?», Журбин отвечает — «Писателем». И добавляет: «Не просто писателем, но романистом». «Тексты моя страсть. Я люблю читать, я люблю книги. Цитаты — часть меня, моей жизни. Я во многом состою из чужих мыслей и текстов, и ничуть этого не стыжусь». Вот некоторые примеры его иронического постмодернистского цитирования: «Из всех искусств для нас важнейшим является американское кино» или «Все несчастные семьи несчастны по-своему, а счастливых семей не бывает».

В другом месте от называет себя «киноманьяком» (написал музыку к более 50-и художественным фильмам, плюс еще научно-популярные и мультипликационные!). Соединив, таким образом, в одном лице потенциального романиста и вполне состоявшегося мастера музыкального театра и кино, Журбин очень точно выстраивает драматургию своих мемуарных сочинений и не отпускает внимание читателя до последней страницы. Пуантилистский прием глав книги — красочных пятен, мазков срабатывает в духе постмодернистского коллажа. Мозаика лиц, событий, цитат складывается в итоге в пеструю, веселую, с позитивным настроем, но без занудства «картину мира». Автор не отбрасывает в сторону то, что вызывает его неприятие или опасение, но его критика всегда спокойна, взвешена, уважительна.

Уже стали фактором прошлого события 11 сентября в Нью-Йорке. Журбин был их непосредственным очевидцем. 7 сентября 2001 года он вернулся в Нью-Йорк из своей очередной поездки в Россию. Надо было готовиться к проведению фестиваля российских фильмов, намеченного на октябрь. Каждый день он отправлялся в свой офис, что расположен недалеко от торгового центра. Так было и в то утро, 11 сентября. Часов в 9 он вошел в метро и сел в вагон поезда. За пару остановок до той, где надо было выйти, поезд вдруг остановился в темном тоннеле. Как всегда в подобных случаях, из динамика прозвучала дежурная фраза: «У нас небольшая задержка, не волнуйтесь, мы скоро поедем». Никто и не думал волноваться, но когда прошел целый час, в воздухе повисла тяжелая тишина. Никто не знал, что происходит, но стало ясно, что что-то случилось. Вдруг поезд дернулся и — поехал назад. Именно задом наперед — такого никогда не было раньше. Так поезд доехали до станции, двери открылись — на перроне было много полицейских, пассажиров попросили немедленно подняться на поверхность. Улица была наполнена людьми, стоял шум, беспрестанно гудели сирены пожарных и полицейских машин, со стороны небоскребов валил страшный серый дым. «Близнецов» больше нет. Всемирный торговый центр рухнул» — услышал Журбин слова полицейского. «Было 11 утра. О произошедшем уже знал весь мир. Кроме горстки идиотов, вроде меня, находящихся прямо у подножия башен. Практически над нашими головами разыгрывалась величайшая мировая трагедия ХХ века, от горящих небоскребов я находился на расстоянии ста метров, но под землей. Тут только я понял, что надо убегать. Не буду описывать, что было дальше — все это знают. Теперь, по прошествии времени, я понимаю, что мне очень повезло. Выйди я из дома на час раньше — и вполне возможно, я бы оказался под обломками железобетонных конструкций».

В таких случаях люди говорят: «Слава Богу!» или «Бог отвел!». Журбин частенько «поминает господа всуе», вопросы, связанные с религией, его по-настоящему волновали всегда. Классический космополит, «гражданин мира», он откровенно признается, что не верит в Бога. Но это неверие есть результат усилий обрести Бога, найти свою веру. «Пытался быть и православным, и католиком, — говорит он, — долго пытался приобщиться к иудаизму, на несколько месяцев погружался в буддизм. Но оказалось, что все это не мое. И я понял простую истину: Бога не надо искать. Он сам тебя найдет. Вот я и жду. Тем не менее в своих утренних молитвах я благодарю Бога (какого — бог знает!) за все, что он мне дал, и, не жалуясь, прошу самого простого — здоровья, немучительной смерти, спокойствия, благоденствия всем моим близким, тишины. Не так уж много!»

Автор музыки к известной рок-опере «Орфей и Эвридика» работает над новым мюзиклом «Седьмой километр», который Журбин создает в соавторстве с одесским драматургом Георгием Голубенко. Будучи гостем Всемирного клуба одесситов, Александр Борисович поделился своими творческими планами, отпраздновал серебряную свадьбу с супругой Ириной Гинзбург, на чьи стихи он написал немало песен, а также пообщался с друзьями. Особое удовольствие маэстро доставила встреча с заслуженной артисткой Украины, солисткой Одесской оперетты Аурикой Ахметовой. Когда Аурика еще училась в ГИТИСе на курсе Георгия Павловича Ансимова, ей повезло стать первой исполнительницей роли Нехамы в учебной постановке пьесы «Закат» по Бабелю с музыкой Журбина. А потом «Закат» ставил весь Советский Союз, кстати, со сцены нашей русской драмы он не сходил десять лет. Александр Борисович надеется продолжить сотрудничество с Аурикой в новом проекте.

«Седьмой километр», по всей видимости, станет началом творческой жизни нового музыкального театра, работающего по принципу антрепризы. Поскольку о еще ненаписанной музыке композиторы рассуждают неохотно, мы попросили Александра Журбина рассказать о теперешней сценической жизни первой рок-оперы в СССР «Орфей и Эвридика», ведь она до сих пор не сходит со сценических подмостков!

— Как мне сообщили, «Орфей и Эвридика» в ближайшее время попадет в Книгу рекордов Гиннесса, — не без гордости сообщил маэстро. — Она непрерывно идет уже двадцать восемь лет в Санкт-Петербургском государственном театре «Рок-опера», это даже по бродвейским меркам бьет все рекорды… Когда рок-опера начала свое победное шествие по стране, мои авторские гонорары (вы не поверите!) достигали тысячи рублей в день. Это, наверное, все равно, что сейчас получать по пять тысяч долларов в день. Длилось это «безобразие» несколько месяцев, естественно, тогдашнее министерство культуры вынести такого не могло, был даже издан специальный указ, чтобы композитору Журбину не платить авторские гонорары…

Говоря о недавно осуществившихся творческих планах, Александр Борисович поведал, что им завершена музыкальная комедия «Чайка» по Чехову. Не удивляйтесь — у Чехова жанр пьесы также обозначен как комедия. Стоит ли ставить ее только как жуткую трагедию? Почему бы не улыбнуться?

— Там на самом деле есть только одна невеселая реплика, — говорит Журбин. — Да и то в самом конце. Приходит доктор Дорн и говорит: «Константин Гаврилович застрелился». Все остальное ужасно веселое! Но вообще-то там же не сказано, что Треплев умер, на сцене мертвым мы его не видим. А что если Дорн пошутил? Мы вообще придумали такой ход с автором либретто Вадимом Жуком, что Треплев в этой пьесе стреляется каждые десять минут… Еще я написал мюзикл по известной пьесе Агаты Кристи «Мышеловка». Это, вероятно, первая попытка написать музыкальный детектив с убийствами, расследованиями. Все очень весело. Иногда, правда, трагично, все-таки героиню убивают… Сейчас пишу музыку к большому пятнадцатисерийному фильму «Московская сага» по роману Василия Аксенова. Очень толстая книга. Может быть, последний большой роман русской литературы. В фильме снимается масса российских звезд. Действие происходит с 1925-го по 1970 год. Огромная такая история одной семьи. Одна из героинь, поэтесса, по сюжету этого фильма в 1942 году пишет песню, которая становится безумно популярной. И моя задача была — написать такую песню, шлягер сорок второго. Чтобы это была не «Землянка» или «Синий платочек», но чтобы каждый, кто ее услышит, сразу бы воспринял ее как известную. Слова к ней написал Василий Аксенов, а исполнит Кристина Орбакайте, которая играет артистку эстрады, прототип — Нина Дорлиак…

Сегодня 25 апреля в клубе «Олимпия» состоялась презентация и чествование композитора Александра Журбина — автора первой советской рок-оперы «Орфей и Эвридика». Нет смысла перечислять регалии и заслуги Журбина перед музыкальной культурой — это займет слишком много места. Речь не об этом. Александр Журбин, живущий в последнее время в США, приехал в Россию специально для участия в презентации вновь переизданного полного варианта рок-оперы, до сих пор являющейся образцом жанра. За количество постановок эту рок-оперу (это серьезно!) хотят вписать в книгу рекордов Гиннеса. Но обо всем по порядку. Александр Журбин дал эксклюзивное интервью корреспонденту АБН (www.abnews.ru):

— Александр Борисович, чем вы занимаетесь сейчас в Америке?

— В Америке у меня сейчас несколько постоянно действующих проектов. Например, я делаю фестиваль русского кино. Это официально зарегистрированный фестиваль, который я делаю уже четыре года. Это, правда, не главное мое занятие, хобби. Просто я всю жизнь люблю кино и работаю в кино. Я привожу в Америку русских режиссеров, в частности, я был первым, кто в США устроил ретроспективу фильмов Александра Сокурова. Также в Штатах у меня есть театр. Небольшой русский театр, в котором играют русские эмигранты, такие как Елена Соловей и другие. В последние время этот проект почти замер, слишком дорого это держать когда никто из спонсоров не дает денег. Также я пишу музыку к спектаклям и фильмам.Последний год я, в основном, провел в России. Я думаю, чем дальше, тем больше времени буду здесь проводить. Здесь очень интересно и можно заработать много денег, даже по западным меркам.

— Может быть, это не корректный вопрос, а может быть вы приехали сюда, потому что ничего не получилось там?

— Это вполне корректный вопрос. Я вам скажу совершенно честно — после 11 сентября 2001 года в моей жизни произошел грандиозный перелом, который я воспринял как знак. Я физически был в этот момент рядом с Уорлд Центром. На расстоянии 100 метров. Я ехал в метро на работу. Там располагался мой офис. Все это здание падало фактически мне на голову. Весь мой бизнес был в грязи и в пыли. Все окна, все компьютеры… Так что для моего поступка есть такое мистическое объяснение. Я был в метро в этот момент, в этот день решил выехать пораньше. Повезло…

— Я слушал вас еще на радио «Свобода», вы по прежнему ведете там программы?

— Нет, там сильно сократили бюджет, программа закрылась. Как сказал главный редактор — в России свобода и на «Свободу» денег тратить уже не нужно. Вся эта ситуация описана в моей книге.

— Вы говорили про комитет Гиннеса… как вы там осуществляете заявку?

— В Москве существует представительство Гиннеса, хотя это немного «фэйк» (ошибка, подстава — корр.). Частично это самозванцы. Это очень по-русски. Но туда попасть очень не просто, нужна куча документов, у нас они есть. Мы добьемся того чтобы войти в книгу.

— А чем сейчас занимаются ваши дети?

— Дети живут в Америке. Занимаются тем же что и я. Вредные гены. У меня двое сыновей от разных браков. Первого я не видел уже лет двадцать, а второй пишет музыку к кинофильмам. В отличие от меня пишет музыку к американскому кино. Большую часть он написал к фильмам «лоу баджет» и «ноу баджет», но также написал саундтрек к двум большим картинам. Он делает то, что не удалось сделать мне. Его зовут Лев Журбин.

Композитор Александр Журбин — автор около двух сотен песен, музыки более чем к пятидесяти художественным фильмам, а также ряда классических произведений – симфоний, концертов, сонат. Он написал так же шесть опер и шестнадцать мюзиклов. Но прежде всего он известен как автор первой тогда еще в СССР рок-оперы «Орфей и Эвридика». Недавно композитор приезжал в Петербург для представления новой версии этой оперы. И большинство вопросов читателей «Фонтанки» к Александру Журбину связаны именно с этим – уже можно сказать – легендарным – произведением.

— «Легально ли Вы в середине 70-х в нашей стране писали РОК-оперу? Ведь рок, кажется, был запрещен. Не возникло ли в связи с этим каких-то трудностей с постановкой и показами?» (Саша)

 — Конечно, писать рок-оперу в СССР в середине 70-х годов было опасно. Нет, уже никого не сажали и не расстреливали, но сломать карьеру и жизнь могли легко. И такие попытки были и в отношении меня — были зубодробительные рецензии, обсуждения моего «вопроса» на «закрытых партактивах». Но каким-то чудом «Орфей» все это «проскочил». Получилось так, что спектакль существовал как бы вне зоны действия репрессивного аппарата. Может, где-то сочли, что, мол, пусть живут — должна же быть отдушина, «выпуск пара»… В общем, трудности свелись к сокращению нашего гонорара. Я получал денег в четыре раза меньше, чем должен был получать по закону. И тут ничего поделать было нельзя.

— «Вы как-то сказали, что «Орфей и Эвридика» — это зонг-опера. А чем друг от друга отличаются зонг-опера, рок-опера и мюзикл? Ведь везде поют и танцуют?» (Jolly)

 — Зонг-опера, рок-опера, мюзикл – все это очень близко, границы между ними размыты. Зонг-опера на свете существует только одна – «Орфей и Эвридика». Мы придумали это чтобы укрыться от начальства, которое запрещало слово «рок». Но вообще рок-опера – это мюзикл, в котором музыка близка по стилю к року. Наиболее характерные примеры – “Tommy” и “Hair“. Вот “Jesus Christ” – ближе к традиционному мюзиклу.

— «Кто подбирал артистов для «Орфея и Эвиридики»? Как вы считаете, Понаровская и Ассадулин стали популяными после оперы или были до нее?» (Валентина Игоревна Мирошина)

 — Артистов для исполнения ролей подбирал Анатолий Васильев. И думаю, что и Понаровская и Ассадулин стали после Орфея гораздо более популярными.

 — Насколько известно, новый двойной компакт-диск будет включать в себя оригинальную версию 1975 года и более современную версию. В связи с последней пришел вопрос: «Почему спустя почти 30 лет вы решили снова повторить «Орфея и Эвридику»? Есть там какие-то отличия от старой версии?» (Анжела)

 — Да, новая версия CD «Орфея» отличается тем, что она полная. В ней записаны те куски, которые раньше не входили ни в какие записи произведения — в том числе Увертюра, Хоры и т.д.

— «Почему в новой версии «Орфея и Эвридики» вы решили изменить концовку на печальную?» (Валентина Игоревна Мирошина)

 — Концовку «Орфея» изменил не я, а режиссер Владимир Подгородинский. Мы, авторы, посмотрели и дали согласие на эту трактовку. Режиссер считает, что в наше время у «Орфея» конец должен быть именно такой.

— «Правда ли, что «Орфей и Эвридика» может попасть в книгу рекордов Гиннеса? И какие рекорды она установила?» (lapka)

 — Для этого есть сразу несколько параметров: например, спектакль идет в течение 28 лет — правда, с перерывами. Сыграно уже около 3 000 спектаклей. И, наконец, 28 лет артист Богдан Вивчаровский играет одну и ту же роль (перевозчика душ Харона – авт.). Но посмотрим, как все получится. Ведь это все надо подтвердить аутентичными документами, а я не уверен, что все они найдутся.

 — Зная о том, что вы — автор почти 30 мюзиклов, читатели задают вопросы связанные и с этим жанром. «Свои мюзиклы Вы писали в Америке, для постановки в США или не только? Имеют ли вообще в Америке успех мюзиклы (ну, или рок-оперы) написанные зарубежными – в частности, русскими – композиторами, или у них своих авторов полно?» (М.С.)

 — В Америке никогда ничего иностранного в жанрах массовой культуры не имело успеха. И если еще в области балета или классической музыки бывают исключения, то в области мюзикла и шоу-бизнеса исключений практически нет. Например, на моих глазах провалился голландский мюзикл «Сирано де Бержерак» и французский «Роза». С особенно большим треском провалился польский мюзикл «Метро» — его просто закрыли через неделю после премьеры, с ужасными статьями в газетах.

Мой мюзикл шел не на Бродвее, а в Walnut Street Theater в Филадельфии. Он имел относительный успех – 2 месяца игрался каждый день и при полном зале. Но все другие мои проекты не были реализованы на высоком уровне. Америка в этом жанре чужаков не подпускает.

— «Как вы считаете, почему в последние годы мюзиклы в России так популярны? Смотрели ли вы российские мюзиклы и наши постановки импортных (например, «Чикаго» или «Нотр Дам де Пари»)?» (М.С.)

 — То, что мюзиклы в России популярны, говорит о том, что здесь народился средний класс — появились люди, желающие не только хорошо жить, пить и есть, но и хорошо развлекаться. Однако таких людей, очевидно, немного, поэтому мюзиклы один за другим закрываются. В будущем сезоне из старых останется только «Нотр Дам». Из последних постановок мне очень понравился мюзикл «Иствикские Ведьмы». Там слабоватая музыка, но, с точки зрения постановки, это — супер.

— «Когда и почему вы уехали из России? Сразу ли удалось устроиться в Америке?» (Машенька)

 — Вопрос о том, почему я уехал и как я жил в Америке – очень сложный. Поэтому я лучше отошлю вас к моим двум книгам и моему сайту www.Zhurbin.com

 — Почему Вы не возвращаетесь?

 — Мне лучше там, где у меня есть работа, любимое дело. Сейчас мне лучше в России, где я и провожу большую часть своего времени.

— «Я где-то читал, что в момент трагедии 11 сентября 2001-го года Вы были в Нью-Йорке и даже неподалеку от Всемирного торгового центра. Если можно, расскажите о том, что видели и о ваших ощущениях?» (Андрей Калугин, NY)

 — Да, я был там во время теракта, на расстоянии ста метров от WTC. Но я не хочу об этом говорить (см. об этом в моей книжке «Александр Zhurbin.comпозитор»). Скажу лишь, что шок у меня до сих пор не прошел и, наверное, не пройдет никогда.

— «Какое влияние оказали на ваше творчество женщины?»

 — Женщины – одно из главных вдохновений моей жизни. И многие мои

произведения посвящены моей жене – Ирине Гинзбург.

— «Уважаемый Александр! Почему Вы переиздаете в России «Орфея», но не выпускаете чего-то нового? Вы же вроде продолжаете что-то писать, зачем же тогда переиздавать старое?» (Serg)

 — Новые мои диски, я надеюсь, не за горами. Да, я много пишу, но мало записываю. И надеюсь этот баланс изменить в сторону большего числа хороших качественных записей.

— «Музыку для фильмов еще пишете?» (киноманка)

 — Для кино – да, пишу. И сейчас у меня есть несколько кинопроектов, но не буду об этом пока говорить. Не буду из суеверия – все эти проекты еще в процессе создания.

— «Расскажите, для чего вы пишите классические произведения типа всяких симфоний, концертов для фортепиано с оркестром… Это популярно? Или прибыльно? Или просто «душа просит»?» (Дмитрий Л)

 — «Классическую» музыку я писал всегда и, надеюсь, буду писать и дальше. Правда, это скорее для души — никто ее не слышит, и исполняется она крайне редко (последний раз в Москве мой Концерт для скрипки с оркестром игрался в 2001 году). Никакой славы или денег это не приносит. Я просто считаю, что это мой долг – и не могу без этого.

 — Какие впечатления у Вас остались от последнего приезда в Петербург?

— Петербург я очень люблю, и всякий приезд для меня праздник. Сейчас вся эта предъюбилейная суета очень мешает жить, но мне кажется, через пару лет Питер станет нормальным европейским городом, гигантским туристским центром, типа Неаполя или Амстердама. А быть столицей ему совершенно ни к чему.

Александр Журбин,  защитивший диссертацию в Ленинградской консерватории о поздних симфониях Густава Малера, гораздо больше известен как автор мюзиклов, рок-опер и музыки к кинофильмам. Два года назад Александр принял решение «больше времени проводить в России», как когда-то, около тринадцати лет назад, он и его семья решили почти все свое время проводить в Нью-Йорке. И в первом и во втором случае у Александра для таких радикальных перемен в жизни были вполне обоснованные причины.

— Александр, вы прекрасно все это время жили в Нью—Йорке. Почему решили вернуться в Россию?

— Ну, причин много. Этого не расскажешь в двух словах. Одной из конкретных причин, которая внутри меня, было 11 сентября. Именно потому, что я находился рядом с тем местом, где упали эти здания. Физически на расстоянии пятьдесят метров. У меня там был офис, который, как ни странно, уцелел. Но в него было страшно зайти: он был занесен грязью, пылью, и все это падало на меня. Потом пожарные пришли с брандспойтом, все это полили и доломали. Короче, моя жизнь была разрушена. Но это, конечно, повод. А если говорить о более глубоких причинах, то просто назрел момент моего возвращения. Во мне живет ощущение, что в России сейчас гораздо интереснее и много работы. Об осуществлении некоторых проектов я мечтал всю жизнь и теперь могу это сделать именно в России.

— Вы собираетесь жить в Москве?

— Конечно, хотя к Петербургу у меня особенное отношение. Когда меня спрашивают: «Вы москвич?» — я всегда отвечаю: «Да». Когда спрашивают: «Вы из Питера?» — я говорю: «Да». Потому что я оттуда и оттуда, хотя в Питере я прожил лучшую часть моей жизни. Я тогда был молодой, здесь у меня была первая любовь, первые встречи и первые успехи. И «Орфей и Эвредика» у меня здесь появилась в 1975 г. И до сих пор, когда я приезжаю в Петербург, я как шальной брожу по этим улицам и даже не замечаю бардака вокруг. Я здесь теперь вроде как турист. Я люблю этот город, но жить проще в Москве.

— Расскажите о проектах, которые вы собираетесь осуществлять в России.

— Начнем с того, что у меня недавно состоялись две премьеры. Одна в Москве, другая в Питере. В Москве оперетта (мне больше нравится «оперетта», потому что слово «мюзикл» затаскали и к нему очень негативное отношение), которая называется «Чайка», по Антону Павловичу Чехову. Такая веселая комедия, в которой участвуют много звезд: Татьяна Васильева, Любовь Полищук, Альберт Филозов, Лев Дуров. А тем временем в Петербурге поставили оперу по Достоевскому — «Униженные и оскорбленные». Это гигантский проект. И наконец, третий мой проект — мюзикл «Мышеловка» по Агате Кристи. Впервые в истории человечества будет поставлен мюзикл-детектив. Эта постановка уже идет в Новосибирске, Омске. В Петербурге и Москве я пока не нашел, кто бы мог это поставить как положено. И, наверное, стоит упомянуть, что «Бомба Питер» выпускает мою полную версию рок-оперы «Орфей и Эвредика» впервые за двадцать восемь лет. Это грандиозное для меня событие.

— У вас в Нью-Йорке был театр. Планируете ли вы организовать нечто подобное в России?

— Нет, и по одной простой причине. Когда-то в молодости я мечтал иметь свой театр. Ну, знаете, мечтают все — и режиссеры, и композиторы, и актеры. В Америке я потратил на это уйму энергии, времени, не говоря про деньги. И понял, что руководить театром должен другой тип человека, нежели я. Во-первых, это должен быть тиран, педант, человек, который может постоянно чего-то добиваться, все время чему-то учить. А я человек творческий. Я написал «Чайку» — и мне это уже не интересно, я уже живу следующим произведением.

— У вас есть мюзикл, один из последних, «Камера Обскура». То, что вы пишете музыку на классические сюжеты — это известно. Но Набоков?!

— Этот мюзикл называется «Губы», и придумали такое название другие, театр — для коммерческого успеха. Что, наверное, правильно, потому что откуда Вася или Петя могут знать, что такое «Камера Обскура». А в «Губах» есть что-то эротическое. Поэтому человек не знает почему, но идет. Я терплю это название. Кстати, этот спектакль открыл нынешнюю звезду Настю Стоцкую.

— Но почему вы думаете, что мюзиклы в России приживутся? Все-таки это что-то чужеродное для России…

— А кто сказал, что опера — чисто русское искусство? Или игра на скрипке? Опера точно так же в 1820 г. насаждалась. Мюзикл — это искусство типично среднего класса. Это не для высшего общества, для которого существуют изысканные оперы. Мюзикл — для обеспеченных буржуа, у которых есть хорошая машина, хороший дом, которые проводят отпуск на островах и хотят развлекаться. У них есть деньги, чтобы купить дорогой билет, и они хотят пойти посмотреть какое-нибудь зрелище. Для этого существует мюзикл. «Орфей и Эвредика» или «Юнона и Авось» — это пример того, как была угадана тема и стилистика, близкая россиянам. Это типично российские темы, хоть и написаны по западным канонам. Но сейчас, если получится, что-то должно выстрелить, и появиться что-то русское. «Норд-Ост», даже не говоря о трагедии, к сожалению, был слабым произведением. Там была средняя музыка, слабые стихи и сюжет патриотического романа. Действие происходит в 1937 г., а тут выходит Чкалов в белом костюме, самолет летает, и никто не знает, что двадцать миллионов человек сидят в тюрьме. Сегодня так ставить нельзя. Другой пример — сейчас в Москве ставится «12 стульев», где играет Саша Цекало. Ничего не буду говорить. Вполне может получиться хорошо. Но я книгу знаю наизусть. Как воплотить все это в движении, в песне, в танцах, когда там все в словах…

— Вы сказали, что «Орфей» чисто русский мюзикл. Но вы же хотели поставить его в Америке?

— Такая идея есть до сих пор. Она носится в воздухе. Но для этого нужно, чтобы крупный американский продюсер взялся за это.

— Так это мюзикл или рок-опера?

— Скорее рок-опера. Там количество музыкальных строчек больше, чем словесных (последних крайне мало).

— А если бы все-таки с продюсером все срослось, кто бы исполнил партию Орфея? Есть ли такие голоса в Америке, как у Асадулина?

 — Я недавно был на концерте в театре Эстрады, и он там всех потряс тем, что потрясающе пел, будто и не прошли все эти годы. Да, такие голоса, наверное, есть на западе. Но таких серебристых теноров я лично не встречал. Это очень редкий голос. Так что не знаю, кто мог бы спеть.

Новый сезон в Иркутском музыкальном театре имени Загурского начался с премьеры спектакля «Пенелопа» Александра Журбина. Музыкальная комедия, так определил жанр пьесы композитор много лет назад. Сегодня режиссер Борис Лагода приблизил звучание пьесы к мюзиклу, ритмы которого более соответствуют нашему времени.

Признаться, когда закончилось первое действие, я не могла согласиться с драматургической трактовкой образа Пенелопы. Верная жена предстает здесь обыкновенной слабой женщиной, которая двадцать лет ждет не мужа, а новой любви. Разрушение идеала было очевидным. Почему? Этот вопрос хотелось обязательно кому-нибудь задать. К счастью, в зрительном зале был сам Александр Журбин, театр пригласил его на премьеру. Заряженная «провокационным», как я думала, вопросом, хотела начать разговор именно с него. Но из вежливости продиктовал традиционный комплимент:

— Вы — известный композитор, ваши спектакли идут в театрах всей России и за рубежом. Что в «багаже», и какие новые премьеры ждут ваших почитателей?

— Я писал камерные и симфонические произведения, музыку для кино, песни. Но своим любимым жанром считаю музыкальную комедию. В театре соединяются литература, музыка, пластика, сценография, свет — все, что называется синтетическим видом искусства. Написаны музыкальные комедии «Жужа из Будапешта», «Капитан Фракасс», «Биндюжник и король», «Собака на сене». Одни спектакли идут и сегодня, другие остались в прошлом. Я намерен еще многое сделать в этой жизни. В ближайшее время собираюсь закончить несколько произведений для театра. На мою работу появился в последнее время довольно странный спрос. Я удивляюсь, почему ниша, какую представляет собой музыкальный театр, никем сегодня не занята. То, что делаю я, никто другой не делает, с одной стороны это поражает, с другой — радует.

— Как давно была написана «Пенелопа» и кому принадлежит идея изменить трактовку идеального образа героини?

— Это довольно старое произведение. В 1975 году я написал «Орфея и Эвридику», вскоре драматурги Рацер и Константинов предложили мне написать музыку к “Пенелопе». Это была их идея, но они не первооткрыватели, вспомните хотя бы «Уллиса» Джеймса Джойса. Трансформации мифов об Одиссее происходят постоянно. Были трагические, драматические, веселые, мультипликационные версии. Все зависит от времени, в каком они создавались, и мировоззрения авторов.

Наш вариант, конечно, комический, парафраз на тему Одиссея, Пенелопы и Телемака. На мой взгляд, это жизненная версия, и очень современная. Когда смотрю спектакль вашего театра, понимаю, что она не утратила актуальности, даже наоборот, максимально приблизилась к дню сегодняшнему, к теме глобальной коммерциализации всей нашей страны. Семья, любовь, взаимоотношения жен, мужей, детей, самое дорогое стало предметом купли- продажи. По телевидению идут ток-шоу, герои которых торгуют своей верностью, любовью, красотой, самыми святыми чувствами, поэтому «Пенелопа», на мой взгляд, совершенно не устарела. Основным персонажем пьесы стала даже не Пенелопа, а циничный, прожженный прагматик Телемак, готовый продать что угодно и даже самых близких людей. Очень актуальная и знаковая фигура сегодня.

— Вам не жаль разрушать миф о верности Пенелопы?

— Нет, всегда есть возможность взглянуть на поступки человека с другой стороны. Допустим, вы обыватель и мыслите прозаически. Что вы можете узнать о Пенелопе? Она сидит у окна, ждет мужа, бесконечно ткет покрывало, а потом распускает его. Если задуматься, довольно скучное время препровождение. Каждый человек за двадцать лет меняется, стареет, в его жизни происходит масса событий, а она все ткет.

Рацер и Константинов придумали версию, согласно которой Пенелопа, действительно, обреченно сидит и ждет мужа. Вдруг приходит по-настоящему обаятельный человек, и она ожила, полюбила. Пенелопа поняла, что мужа она давно забыла, для нее он был символом, некой абстрактной идеей, которая оказалась ложной. В пьесе неожиданный финал: происходит выбор между любовью и верностью — вещи близкие и тем не менее представляющие собой не одно и то же. Делать подобный выбор приходится довольно многим людям и довольно часто.

— Спектакли по музыкальной комедии «Пенелопа» идут во многих театрах?

— Она шла в Иркуске в 1983 году и был хитом сезона. Первый раз спектакль поставлен в1979 году в Свердловске, а потом как минимум в двадцати пяти- тридцати театрах страны. Я могу с гордостью сказать, что «Пенелопа» практически стала классикой жанра оперетты, музыкальной комедии, мюзикла, назовите, как хотите. Многие артисты играли ее в одном театре, потом переезжали в другой, третий и везде исполняли свои роли в ней.

— Очевидно, со временем комедия видоизменилась? Коммерциализация, о которой вы говорите, поменяла трактовки многих образов…

— Постановка Иркутского театра совершенно не традиционная, она отличается от тех, что я видел ранее в других театрах. Талантливый режиссер Борис Лагода придумал много неожиданного даже для меня. Он сделал современный спектакль, со всеми приметами дня сегодняшнего. Мобильных телефонов и компьютеров, конечно, не было в то время, когда создавалась пьеса. Боевики, хиты, современные ритмы — все здесь есть, и это то, что близко молодым людям, сидящим в зрительном зале. Они сразу понимают язык, на котором с ними начинает разговаривать театр. Я считаю приближение старых произведений к новой аудитории закономерным и естественным процессом. В принципе, жанр музыкальной комедии очень мобильный, он всегда соответствует времени, в котором его ставят. Я бы не удивился, если увидел в спектакле Саддама Хусейна, Буша или Жириновского. Для музыкальной комедии — это даже хорошо.

— Как вы думаете, в чем заключается разница между современным и осовремененным произведением искусства?

— Безусловно, музыка Моцарта всегда современна. Но с другой стороны, если в ее звучание добавляется голос бас-гитары и она осовременится, то ничего плохого в этом я не вижу. Каждый жанр просто обязан приспосабливаться к новому времени. Если через двадцать лет кто-то поставит «Пенелопу», в ней обязательно появятся реалии того времени, и постановщик будет прав — это нормально.

— Есть спектакли, которые вас не устраивают? Многие авторы бывают категорически не согласны с теми трактовками, которые им предлагает театр.



— На постановки собственных произведений я смотрю достаточно демократично и стараюсь не подавлять инициативы театра. Тем не менее мне всегда важно, чтобы с водой не выплескивался ребенок. В любой работе должна оставаться неизменной мысль, заложенная автором, должен сохраняться баланс между трактовками режиссера и композитора. К сожалению, в практике были случаи, когда мой замысел настолько коверкался, добавлялся чужой музыкой и чужими идеями, что я вынужден был снимать свое имя с афиши. Такое, к сожалению, тоже бывает.

Есть много режиссеров, которые могут классическое произведение, например «Гамлета», поставить с ног на голову. Если хочешь ставить именно так, пиши сам и делай что хочешь. Не надо трогать Шекспира, Мольера или, в данном случае, Журбина. Когда исполнитель играет Бетховена или Чайковского, ему и в голову не приходит подписать к их музыке другие ноты. Я не Бетховен, но считаю: все, что я написал, должно быть сохранено. К счастью, в спектакле иркутян сохранен разумный баланс.

— А бывает так, что излишнее комикование актеров, идет вразрез с теми характерами, которые вы создавали?

— Я композитор, думаю, довольно широкого диапазона, у меня есть и буффонада, и комическая музыка. Кстати говоря, я всегда гордился тем, и мне говорили многие критики, что я один из немногих композиторов, который может писать смешную музыку. Лирическое или трагическое произведение может сочинить каждый, кто закончил консерваторию, а вот написать что-нибудь смешное или забавное, для этого нужен особый дар. В музыке «Пенелопы» много комического, и я не считаю, что в спектакле вашего театра меня как-то препарировали, никакого разнобоя между актерами и музыкой нет.

Спектакль подошел к концу, Александр Журбин вышел на поклон. Энтузиазм, с каким он благодарил актеров на сцене и приветствовал зрителей, говорил о том, что премьерой он остался доволен. Музыкальная комедия, написанная много лет назад, начала свою новую жизнь в Иркутске. Она обещает быть долгой и интересной.

Путин в моем кабаре

Свою школу композиторского искусства Александр Журбин проходил, проживая именно в нашем округе. В общежитии Московского института им. Гнесиных.

— Как сейчас помню адрес: ул. Космонавтов, д.2. Помню с ужасной нежностью. Это был лучший период моей жизни. Беззаботный. Заботиться было не о чем. В собственности — один чемодан с вещичками.

— А сейчас?



— Квартира в Москве. Квартира и дачка в Нью-Йорке.

— Про Нью-Йорк — попозже. Сейчас — про ту «ужасно нежную» Москву по адресу: ул. Космонавтов, д.2.



— Каждый мой день был связан с космонавтами. Я выходил из метро «ВДНХ» и шел по их аллее, мимо «мечты импотента» — так мы представляли себе Монумент покорителям космоса. В комнате со мной жил бас-вокалист. А басы, как известно в музкругах, преимущественно пьющие. Мой сожитель к тому же был непробиваем. Приходил под утро и сообщал, что самое время поспать. А у меня наступало время заниматься. Сожитель не перечил. Садился, прислонясь к пианино, и просил разбудить его через пару часов. Я «дубасил» по клавишам, а он чуть тише храпел.

Любил прогуляться по проспекту Мира. Знал все тамошние кафешки. В некоторых меня знали официантки и подкармливали двойными порциями. Жизнь, как известно, имеет свойство закольцовываться. Вернувшись в Москву после 12-летнего жития в Нью-Йорке, свой первый концерт я дал на проспекте Мира, в одном из ночных клубов. Выступление назвал «Кабаре Александра Журбина». Оно имело успех. И с тех пор мое «Кабаре» идет постоянно — правда, в другом районе.

 

— А что это такое — твое «Кабаре»?



— У нас неправильно считают, что кабаре — это размалеванные девицы, с визгом задирающие ножки. На самом деле на Западе — это некое юмористическо-сатирическое пение, куплеты с политическими шутками. Мое кабаре не особо политическое. Хотя иногда на ходу сочиняю незлобные куплеты и про «Единую Россию», и про Путина, и про Ходорковского…

— Коли крышка пианино открыта, «сбацай» что-нибудь из этой серии!



— Легко! Музыка Эдуарда Колмановского из фильма «Большая перемена». Слова мои. Посвящается выборам в 4-ю Думу.

…Там-там-там, там-там-там… Вальс! Выборы — это трудная штука / Ах, как бываем мы близоруки! / Мысленно все мы рвались куда-то / За либералов, за демократов. / Но оказалось: нас очень мало, / Пяти процентов — как ни бывало, / Нам обещали жить, как в Европе, / Но оказались мы в полной…

— Саш, а как ты стал композитором?



— Просто. Сочинять начал в Ташкенте, где родился, окончил музыкальную школу, консерваторию по классу виолончели. Потом поступил в аспирантуру Ленинградской консерватории. Это было золотое время Ленинграда и мое тоже. Именно тогда здесь жили Ахматова, Бродский, Барышников, Довлатов… Я был еще недорослем. Но каким-то образом вошел в их круг, со многими подружился. В Ленинграде первый раз женился.

— И здесь же впервые проснулся знаменитым…



— Да, мое первое знаменитое произведение — первая отечественная рок-опера «Орфей и Эвридика» — дала мне гигантский толчок. И хотя с тех пор я насочинял очень много и гораздо лучше, меня чаще вспоминают как автора «Орфея».

— Твоя новая «Эвридика» — поэтесса Ирина Гинзбург — вновь заманила тебя в Москву?



— После того как разрушился мой первый брак. В Москве мы с ней часто вместе выступаем. А в Нью-Йорке она работает продюсером русскоязычного телеканала.

В американские звезды не попал

— Ты уехал в Нью-Йорк в 90-м году, когда к нам пришла «шальная» свобода, а к тебе — всенародная слава. Зачем?



— Свобода пришла — с одной стороны. С другой — полная анархия. Это было жуткое время для искусства: театры опустели, кино никто не снимал, музыку никто не слушал. Мне было ужасно грустно от того, что вся моя работа пошла насмарку. И тут мне предложили контракт из Нью-Йорка — в шикарную музыкальную организацию. Положили приличные деньги, дали квартиру. Я взял семью и поехал. Думал, что на три года. А потом еще три предложила другая фирма. Так и задержался на 12 лет.

— Как осваивал американскую жизнь, абсолютно отличную от российской?



— Это было равносильно стихии. Язык знал на уровне: «Сэнк ю вери мач!», «Ай лав ю!». Но должен себя похвалить: через год уже преподавал на английском в музыкальном колледже.

Вообще жизнь там я прожил довольно трудную. Думал, что меня пригласят в американские музыкальные звезды. Пригласили. Но в о-о-очень маленькие. Я написал музыку к фильмам, которые мало кто видел, к спектаклям с залом на 50 человек. В отличие от России, где меня ставили все театры — и большие, и огромные.

 

— Это было не твое? Или просто не принимали?



— Не принимали. Мы там чужие. Америка — очень дружелюбная страна. Она всех приглашает: «Приезжайте! Влейте в меня свежие силы!». Она нас действительно любит. Но до известного предела. Ты приезжаешь — тебе дарят ящики одежды. Сначала обалдеваешь: «Мать честная, халява!» А потом обнаруживаешь, что это суперхлам.

Тебя кормят, поят. Но как только чувствуют, что ты хочешь делать карьеру, хочешь жить, как они, а не как какой-то паршивый эмигрантишка, тебя тут же «тормозят». Сознательно не пускают.

— А не кокетничаешь ли? Ведь тебя не раз пускали в Карнеги-Холл.



— Да, успехи были. Был авторский концерт в Карнеги-Холл. Там же я руководил концертом, посвященным 850-летию Москвы, организовал нью-йоркский фестиваль российских фильмов, создал первый российско-американский театр. И тем не менее в какой-то момент ощутил: эх, ерундой занимаюсь. И я поставил на этом точку.

— В послужном списке «Заслуженного деятеля искусств России» Александра Журбина — симфонические концерты, мюзиклы, оперы, оперетты, музыка к спектаклям, фильмам, мультикам… Как этот хаос жанров «царит» в одной-единственной творческой голове?



— Вот такой я любвеобильный человек! Все хочу попробовать! Много еды, напитков, стран. Не скрою, много женщин. Но я не всеяден. Например, никогда не напишу концерт для балалайки с оркестром.

Композитор-юморист

— В чем разница между профессиональным композитором Александром Журбиным и самодеятельным режиссером Максимом Подберезовиковым, рискнувшим в фильме «Берегись автомобиля!» замахнуться «на Вильяма нашего, на Шекспира»? Ведь ты замахивался и на Достоевского, и на Набокова. Теперь вот на Чехова «поднял руку»…



— Я «осеменил» многих. И Марка Твена, и Бертольда Брехта, и Томаса Манна, и Исаака Бабеля… А сейчас дошла очередь и до «Вильяма нашего». На моем столе лежит «Король Лир». Скорее всего это будет рок-опера. А замахиваюсь, потому что я — читатель. Мое самое большое удовольствие — лечь на диван и погрузиться в какую-нибудь прекрасную книжку.

— Ты и в творчестве, и в жизни — человек веселый. Не впадать в тоску — твое жизненно-творческое кредо?



— Мой заводной оптимизм заложен в моих генах. А про мое оптимистичное творчество мой друг Аркадий Арканов сказал: «Ты единственный композитор-юморист».

— Что пишет твой 25-летний сын — альтист и композитор?



— Он талантливее меня. Учится в Джульярдской консерватории, которую, кстати, окончил Ван Клиберн. Музыку пишет в основном серьезную. Но иногда «рожает» что-то похожее на мое. Надеюсь, что моим путем и пойдет. Главное, чтобы его нашла удача. Один раз! Как меня в «Орфее».

— «Орфей» — любимое дитя?



— Конечно! Недавно я был на 4650-м спектакле, когда нас, создателей, заносили в Книгу рекордов Гиннесса. Зал был полон. Музыка звучала так клево, будто была написана вчера. Я был так счастлив!

— Александр Борисович, разъясните народу: вы вернулись в Россию или нет?

— Я сейчас большую часть времени провожу в России, в своем любимом городе Москве, хотя продолжаю бывать в Америке (недавно меня пригласили написать музыку к спектаклю известного театра «Ламама»). В Москве, конечно, все по-другому. Если в Америке я (как почти все эмигранты) — супермаргинал, то в России, наоборот, — самый что ни на есть мэйнстрим. Меня уже второй год вносят в элитный список «Лица года», где из моих коллег — Паулс, Хренников, Крутой…

— В последние годы наметилась тенденция к возвращению российских деятелей культуры на Родину. Все чаще стали бывать в России Евгений Евтушенко, Василий Аксенов, Михаил Шемякин… Вернулись из Израиля Михаил Козаков, Валентин Никулин. А ваши почитатели в Нью—Йорке не ревнуют вас к москвичам?

— Есть немного. Вроде как бы предательство — наш человек, эмигрант, свой нью-йоркский парень — и вдруг вернулся в Россию. Но, думаю, это пережитки тоталитаризма. В свободном мире каждый живет где хочет. Я, кстати, юридически говоря, никогда не был эмигрантом, у меня всегда было российское гражданство, а в Штаты уехал работать в 1990 году по контракту. Тогда такое уже было возможно. Но что греха таить, я и сам иногда думал, что это навсегда или по крайней мере очень надолго. Но постепенно почувствовал, что мое «американское интермеццо» исчерпало себя. Сейчас мне важнее быть в России. Здесь у меня больше возможностей осуществить свои творческие замыслы, и держаться сомнительной верности Америке в моем случае нет никакого смысла. Всем хочется жить там, где их любят и понимают.

— За 10 лет разлуки российский зритель вас не забыл?



— У меня такое чувство, что я как бы никуда не уезжал. Многие мои сочинения — театральные и академические — звучали в России все эти годы. По ТВ шли фильмы с моей музыкой. Но окончательно мое возвращение произойдет, наверное, года через два, когда я восстановлю мой статус в российском шоу-бизнесе, который был у меня до 1990 года. Если это не удастся, тогда будем считать, что возвращение не состоялось. Из последних работ могу назвать мюзикл «Прощальный концерт», поставленный в Магадане, мюзикл «Мышеловка» — в Новосибирске и Одессе, мюзикл—опера «Владимирская площадь» — в Петербурге и оперетта «Чайка» — в Москве.

— Сейчас в столичном Театре Луны идет ваш мюзикл «Губы». Расскажите, как вам над ним работалось?

— На самом деле это мое сочинение называется «Камера обскура», и в основе его лежит одноименный роман Владимира Набокова, который я прочитал лет 20 назад. Моя жена Ирина сразу же подсказала: из этого можно сделать что-нибудь живое, интересное. Но я никак не мог найти либреттиста для проекта. Нашел в Нью-Йорке — это мой родственник, кузен Владимир Гандельсман. Он, на мой взгляд, талантливый, но пока недооцененный поэт. Приехав в Москву, я показал партитуру худруку Театра Луны Сергею Проханову. Ему понравилось, и он решил ставить. В этом спектакле дебютировали 3 человека: Набоков — как автор мюзикла, Марк Рудинштейн — как актер и Анастасия Стоцкая — как певица. Но надо знать Проханова, он любит все переделывать по многу раз. В результате от нашего первоначального замысла осталось процентов 20, все остальное было написано заново. И теперь это уже не «Камера обскура», а «Губы» — версия Театра Луны. Но я не оставляю надежды, что какой-нибудь театр поставит и нашу первоначальную версию.

— Мюзиклы, как и рок-оперы, пришли в Россию все-таки сравнительно недавно. В российских театральных традициях была опера, оперетта. Многие россияне опасаются, не происходит ли в этой области культурной экспансии со стороны Запада, в том числе США, где столь сильны традиции бродвейских мюзиклов.



— Мюзикл — жанр англо-американский, при активной музыкальной конвергенции он и в России востребован. С точки зрения экономической мюзикл — это искусство среднего класса. Искусство для людей, которые могут потратить сто долларов на ресторан и сто — на театр. Таких пока немного, но их становится все больше. Однако в России мюзикл должен быть свой. Можно, конечно, поставить и западный в русской адаптации. Но магистральный путь — это отечественный мюзикл, написанный хорошими авторами по хорошей литературе, с хорошей музыкальной драматургией, тембровым развитием, полифонией…

— Я слышал, что с вашим мюзиклом «Три брата» произошла прямо-таки булгаковская история с пропажей и чудесным возвращением…



— Да, действительно. Действие как раз происходило в квартире на Малой Бронной с окнами на Патриаршие пруды. Мюзикл «Три брата», такую сказку для взрослых, я написал в конце 70-х и показывал в нескольких театрах, но никто не решался ее поставить. Дело в том, что один из главных героев пьесы чем-то напоминает Брежнева. Ясное дело, никто не хотел связываться. После нескольких неудачных показов я понял, что шансов нет, — и перестал это сочинение играть вообще. А потом у меня украли чемоданчик, а там среди прочего был этот клавир. Я махнул рукой и решил, что это судьба… Прошло около 20 лет. В один из приездов в Москву я поселился в квартире моей кузины, которая жила на Патриарших. В какой-то момент мне понадобилось поиграть на пианино. В квартире пианино не было, и она посоветовала сходить к соседям этажом выше, у которых есть инструмент. Меня приняла симпатичная супружеская пара, и я сыграл то, что мне надо было проверить. Потом завязался разговор, из которого я узнал, что мои новые знакомые работали в Ивановском театре оперетты, когда я приезжал туда показывать «Три брата». «Да, — вздохнул я, — к сожалению, партитура утрачена». «А мы любим эту музыку, — сказал хозяин квартиры. — И регулярно ее слушаем». «То есть?» — не понял я. «Мы тогда записали все на кассету, а такие вещи никогда не выбрасываем», — ответил он. Ну что сказать?! Конечно, я немедленно переписал себе кассету. И через несколько месяцев премьера «Трех братьев» состоялась в Магаданском музыкальном театре.

— Пишете ли вы сейчас музыку в академическом жанре и где ее можно послушать?



— Да, я продолжаю работать в серьезных жанрах. Два года назад состоялась премьера моего Концерта для скрипки с оркестром, а в этом году — Концерта для виолончели с оркестром. Зачем я это делаю — сам не знаю. Наверное, что-то внутри заставляет писать, не останавливаться. Раньше думал, что придет какой-нибудь исследователь, хотя бы после смерти, найдет, откопает и скажет миру: «Смотрите, какой он был, оказывается!» Теперь понимаю, что никто не придет и все это покроется пылью. Но все равно пишу. Это просто какая-то глупая форма самоудовлетворения.

— А как ваша семья смотрит на подобные явно некоммерческие попытки «самоудовлетворения»?



— Они меня поддерживают и ко многим моим проектам, которые похожи на донкихотскую борьбу с ветряными мельницами, относятся с пониманием. Я очень доволен своим сыном Левой. Он — талантливый парень, пошел по моим стопам, сочиняет и играет музыку. Думаю, если ему повезет, он сможет сделать гораздо больше чем я. Ну а жена моя Ирина сейчас начинает новый этап жизни. Она вместе со мной пишет песни и поет в нашем новом шоу «Кабаре Александра Журбина».

«Переложить на музыку можно любой текст. Вплоть до телефонной или поваренной книги. Получится такой оригинальный, авангардный проект», — сказал в интервью «Итогам» автор оперетты «Чайка» по пьесе Чехова композитор Александр Журбин.

Композитор Александр Журбин, автор первой советской рок-оперы «Орфей и Эвридика», стоит у истоков российского мюзикла. Именно этот жанр сделал его имя известным в России. Больше десяти лет назад Журбин перебрался в Америку и многое из того, о чем раньше только слышал, увидел «в натуральную величину». Последним его проектом стала оперетта «Чайка» в театре «Школа современной пьесы». Александр Журбин рассказал «Итогам» о метаморфозах жанров музыкального театра.

—  Для вас, Александр Борисович, похоже, нет ничего святого: Набокова, Томаса Манна, Достоевского в мюзиклы вы уже превратили, теперь вот и «Чайка» перекроена в оперетту…



—  …А еще мне говорили, что я над Чеховым издеваюсь: мол, сам бы он в оперетту ни за что не пошел. Но Антон Павлович оперетты любил и даже рецензировал. В его время Россия была просто захвачена этим жанром. Несмотря на то что многие относились к «оперетке» пренебрежительно, Оффенбах звучал повсюду и гастроли «этуалей» Гортензии Шнейдер и Анны Жюдик вызывали ажиотаж. Между прочим, муза Тургенева, Полина Виардо, хоть и была оперной певицей, но не гнушалась петь в оперетте, а Тургенев сочинил для нее около десятка опереточных либретто.

Если трезво взглянуть на «Чайку», отбросив все наросшие за сто с лишним лет смыслы и трактовки, сюжет этой пьесы окажется нормальной любовной драмой, временами очень смешной. В прозаических кусках мы не изменили ни одного слова. Просто иногда вместо двух страниц заунывных монологов поются веселые или романтические стихи.

—  Как все-таки вам пришло в голову написать оперетту?



—  Должен сделать признание: я писал просто музыкальный спектакль, по жанру скорее мюзикл. Идея сделать именно оперетту родилась у режиссера. В «Чайке» есть все признаки этого жанра: и театр в театре, и картонное озеро, и семь пудов любви. Единственное неопереточное событие — самоубийство Треплева — происходит в самом финале и по-новому высвечивает всю историю. Но у Чехова нет ремарки «Труп Треплева падает на сцену», о смерти героя зритель узнает со слов Дорна. Вот мы и придумали решение, по которому фраза «Константин Гаврилович застрелился» — всего-навсего докторская шутка. А Треплев появляется на сцене живой-здоровый и вместе со всеми поет финальную песенку.

—  Вас не смущало, что оперетта, во всяком случае на первый взгляд, свой век уже отжила?



—  Ну вы должны понимать, что этот проект — во многом травестийный, карнавальный (в бахтинском смысле). Поэтому, кстати, меня совершенно не смущает ни маленький оркестр, ни средние голоса актеров, я даже придумал формулировку: в «Чайке» поют так, как пели до изобретения микрофона. Ведь последнюю оперетту, пожалуй, действительно написали лет 50 назад, когда еще были живы Дунаевский, Милютин, Стрельников. Да и на Западе после Кальмана и Легара я не припомню ни одного композитора, работающего в этом жанре. Казалось, время беззаботных, изящных, легких историй ушло. Но мы сознательно противопоставили старую добрую оперетту потоку популярных сегодня мюзиклов. Ведь оперетта — это жанр веселый, она может закончиться свадьбой или получением наследства, но никогда смертью. Финал мюзикла, напротив, часто трагичен. Скажем, в «Вестсайдской истории» погибают просто все. И в «Отверженных» и в «Чикаго», и в «Ромео и Джульетте» смертей предостаточно. Да и моя рок-опера «Орфей и Эвридика» тоже, прямо скажем, грустная история.

 

— Вы приводите в пример классические сюжеты. Музыкальный спектакль можно сделать на основе любого произведения или все же существуют какие-то табу?



—  В принципе переложить на музыку можно любой текст. Вплоть до телефонной или поваренной книги. Получится такой оригинальный, авангардный проект. Но 90 процентов мюзиклов — это перелицовки известных литературных сюжетов. Сам я, например, собираюсь взяться за Шекспира и Андрея Платонова.

Но я никогда не стал бы писать музыку к литературному произведению скучному, занудному, без страсти. Страсть музыкальному театру просто необходима. Пусть придуманная, пускай безумная. Ведь музыка на самом деле рождается только там, где есть живые, подлинные чувства, эмоции. Кстати, необязательно сексуального плана. Сейчас, скажем, я работаю над мюзиклом по «Королю Лиру». Там нет сексуального чувства, там отец любит дочерей — но это любовь-страсть, а значит, повод для написания музыки.

—  Вы так жонглируете терминами, будто музыкальный спектакль, оперетта, мюзикл — одно и то же.



—  Я много лет и сил потратил на написание музыкальных сочинений для театра. И, верьте или не верьте, одно и то же мое сочинение в разных театрах называется по-разному: в одном — мюзикл, в другом — оперетта, в третьем — музыкальная комедия, а в четвертом режиссер придумывает что-нибудь собственного розлива. Жанровые дефиниции в данном случае не имеют четких границ. Ориентиры размыты, жанры перетекают один в другой. Скажем, «Призрак оперы» или «Отверженных» во всем мире принято считать мюзиклами. Но там нет ни одной разговорной сцены, и если исходить из строгих жанровых определений, они не что иное, как опера.

—  А в классических мюзиклах должны разговаривать?



—  А как же! Поэтому, скажем, знаменитый наш Notre–Dame de Paris — никакой не мюзикл, а просто костюмированный концерт, где артисты выходят на сцену по очереди и поют, почти никак друг с другом не взаимодействуя. Там практически отсутствует музыкальная драматургия: даже знаменитая песня Belle звучит один-единственный раз. А какой умный композитор упустил бы структурные возможности этой великолепной мелодии? Профессиональный музыкальный драматург обязательно повторил бы ее несколько раз в разных вариантах и обязательно провел бы в финале. Но Notre–Dame сочинил не театральный композитор, а эстрадный шлягерист…

—  Между тем Notre-Dame de Paris имеет успех.



—  Я разве сказал, что это плохая вещь? Напротив, я рукоплещу ее продюсерам. Но называть Notre–Dame мюзиклом некорректно: на самом деле это французский вариант концерта с сюжетом. А когда мы говорим «мюзикл», мы подразумеваем англо-американскую традицию. Безусловно, это только одна из ветвей музыкального театра, но самая продвинутая и в мире наиболее популярная.

—  А вот американские мюзиклы на московских сценах как раз не приживаются. Как вы можете объяснить провал «42-й улицы» и неуспех «Чикаго»?



—  Всему виной специфика русской публики. Культовые для Америки мюзиклы в России действительно проваливаются, и проваливаются с треском. Прежде всего потому, что мнение о похожести русских и американцев — ничем не подтвержденный миф. Мы взращены на разном молоке, воспитаны различной культурой. Продюсеры должны это очень хорошо понимать и, соответственно, очень тщательно выбирать мюзикл для постановки. В свое время я предупреждал Бориса Краснова, что «42-я улица» — не просто американский, а ультраамериканский мюзикл — скорее всего не принесет ему успеха. Просто потому, что для его понимания необходимо кожей ощущать разницу между, скажем, Парк-авеню и Бруклином. А для российского зрителя это всего-навсего точки на незнакомой карте.

—  А «Чикаго»?



—  В случае с «Чикаго» сработали психологические ножницы. На мой взгляд, «Чикаго» — мюзикл гениальный, чуть ли не лучший из всех мне известных. Джон Кэндер и Фред Эбб, его сочинившие, написали также и «Кабаре», и «Зорба», и «Поцелуй женщины-паука», и музыку к фильму «Нью-Йорк, Нью-Йорк». То есть их репутация — вне всяких сомнений. И в Москве показывали практически точную копию бродвейского спектакля: движения, костюмы — все один к одному. Разве что наши артисты поют и двигаются несколько хуже.

Но о чем «Чикаго»? Про то, как женщины убивают своих мужей ради карьеры. Сама эта мысль российскому зрителю глубоко чужда. У нас еще остались в ходу традиционные ценности: жена должна любить мужа, жалеть мужа, ревновать мужа. Но убивать? И ради чего, ради какой-то дурацкой карьеры? Это под силу только американским феминисткам.

—  И что, правы те, кто уверен, что мюзиклы — чуждое нам искусство?



—  Считать можно все что угодно, но от мюзикла нельзя просто отмахнуться. Мы еще до него не доросли, но дорастем. Как доросли до банкоматов, компьютеров, фондовой биржи. Американцы работают над мюзиклами уже 120 лет, это их на-циональное достояние. Так же, как американские песни. Почему все знают Уитни Хьюстон или Мадонну? Да потому, что они продукт мощной вековой традиции.

—  А может, не стоит постоянно оглядываться на американцев? Вот, например, авторы мюзикла «12 стульев» так и делают.



—  Я знаю некоторых создателей этого мюзикла, однако, как говорится, «Платон мне друг, но истина дороже»: «12 стульев» — авторская неудача, и продержится этот мюзикл максимум до весны. Там нет страсти, любви, одно голое хохмачество.

Но примеры удачных мюзиклов у нас есть. Я считаю, мюзикл в России зародился еще в 70-е годы. Первым был Александр Колкер, написавший «Свадьбу Кречинского», потом я сочинил «Орфея и Эвридику», Рыбников — «Звезду и смерть Хоакина Мурьеты» и «Юнону и Авось», вышло еще 5-6 произведений. Но отчего-то это направление музыкального театра, столь успешно стартовавшее, заглохло на несколько десятилетий. Вплоть до появления «Норд-Оста», который играли уже «по-взрослому»: семь раз в неделю, как на Бродвее.

—  Но ведь при полупустом зале.



—  Не совсем так, там были разные периоды — и хорошие, и плохие. Но дело в том, что у нас часто продюсеры не понимают, что происходящее на сцене вторично, первично написанное на бумаге. На сцене могут приземляться вертолеты или извергаться вулканы, но если на бумаге нет грамотно написанной пьесы, слов, мелодий, аранжировок — успех не придет. Очевидно, наши продюсеры еще не понимают, что, прежде чем вкладывать деньги — причем немаленькие, несколько миллионов долларов, — нужно написать хорошее произведение. До мелочей его выверить и отшлифовать. Когда на том же Бродвее решают поставить новый мюзикл, обязательно устраивают 10 или 20 так называемых staged reading: актеры читают произведение в присутствии десятка экспертов. Именно текст: проверяются каждая реплика, каждый вздох. Потому что главные слагаемые успеха — хорошая пьеса и музыка. Только обмусолив текст как следует, к работе допускают хореографов и сценографов, то есть начинают вкладывать деньги.

Большинство наших продюсеров, как правило, слишком торопятся. Они не понимают, что мюзикл — предприятие коммерческое, которое должно быть поставлено на рельсы, как поезд, отправляющийся в путь по крайней мере на год. Но все же время русского мюзикла придет. Хочется верить, что композиторы моего поколения — Рыбников, Минков, Дунаевский, Гладков, Дашкевич — еще получат возможность поработать в этом жанре.

—  Другими словами, пока продюсеры к вам с предложениями не обращались.



—  Но я жду. И не сижу сложа руки. Все музыкальные спектакли, которые я сочинил, рождались по моей инициативе. Скоро, кстати, я собираюсь показать в Москве свою «Мышеловку» по Агате Кристи, сейчас идущую в нескольких провинциальных театрах. Это будет первый российский офф-бродвейский проект: 8 актеров, небольшой зал на 500 мест, не очень крупные вложения. Но идти этот спектакль будет 5-6 раз в неделю.

—  Вы все знаете про мюзиклы, в свое время даже рецензировали их в одной из эмигрантских газет. А вот ваши «Губы», которые поставили в «Театре Луны», простите, шуму не наделали.



—  Вы так думаете? А по-моему, спектакль идет достаточно успешно, и уже третий сезон. Другое дело, что эту постановку пока никто не повторил. А говорить о настоящем успехе спектакля, на мой взгляд, можно только тогда, когда твое детище уходит «в народ», то есть его начинают ставить в других театрах, других городах.

—  Для вас важно, чтобы написанное исполнялось, и исполнялось при полных залах?



—  Это зависит от жанра. Мюзикл — да, безусловно. Но я, скажем, убежден, что раз уж человек называет себя композитором, время от времени он обязан писать сонату или симфонию. Вот недавно я написал Концерт для скрипки с оркестром. Он был сыгран один раз для ста человек. Если бы его услышали зрители «Чайки», они бы просто испугались. Но мне необходимо время от времени писать такую музыку. Потому что профессиональный уровень надо поддерживать и подтверждать: он виден всегда, даже когда пишешь простую эстрадную песню или рекламный джингл. Без опыта серьезной музыки никогда не сочинишь настоящую музыку для людей, не пошлую, а высокого класса. Очень хочется надеяться, что мне это иногда удается и что какие-то мои произведения меня переживут. И, может, некий архивариус откопает и мои «серьезные» сочинения. Это звучит наивно, но я в это верю. Знаете, как говорят: не делай того или этого, а то испортишь некролог. Я хочу, чтобы в моем некрологе все было чисто. Судьба должна выпрямиться, выстроиться, и все, что ты делал от юности до старости, должно представить некую осмысленную линию, а не бесконечные зигзаги…

Автор первой российской рок-оперы уже сыграл мюзикл для руководства нашего театра

«Александр Журбин невероятно энергичен и разнообразен», – это могли прочитать в пресс-релизе журналисты республиканских СМИ перед встречей с известным композитором в театре оперы и балета. Маэстро Журбин прилетел в столицу Коми на один день, чтобы представить артистам и руководству театра свой мюзикл «Мышеловка», который в конце ноября увидят сыктывкарские зрители. Темперамент Александра Борисовича таков, что рояль, на котором он играл, то и дело вздрагивал, а музыкальные номера в его исполнении были слышны чуть ли не в каждом уголке театра. И это еще что! Во время представления автором этого же мюзикла в Иркутском музыкальном театре со стен репетиционного зала, где проходило прослушивание «Мышеловки», падали картины, о чем после с восторгом писала местная пресса.

«Орфей» – культовый и рекордный

Нынешним 20-летним поклонникам мюзиклов имя композитора Александра Журбина, возможно, ничего не говорит. А вот их родители наверняка слышали или даже видели культовую — и первую российскую – рок-оперу «Орфей и Эвридика», благодаря которой невероятная популярность пришла к исполнителям главным партий Альберту Асадуллину и Ирине Понаровской. Кстати, композитор с удовольствием сообщил журналистам, что его любимое детище недавно было занесено в Книгу рекордов Гиннеса как постановка, выдержавшая множество представлений в одном театре (Санкт-Петербургский…). С премьеры «Орфея» прошло уже 29 лет, и за это время маэстро успел многое: написать около двухсот песен, пять опер, три балета, около двадцати мюзиклов и музыку к десяткам кинофильмов. Более того, Александр Борисович успел кардинально поменять место жительства, и с 1990 года, как любит повторять сам, «частично живет в Америке». Частично — потому что с конца 90-х годов регулярно появляется и работает в России, где во многих городах и театрах с успехом идут его спектакли. Одно из последних сочинений — та самая «Мышеловка», которую через месяц начнут ставить в республиканском театре оперы и балета.

Английские мышки на сыктывкарской сцене

Александр Журбин не без гордости и с полным на то основанием считает себя пионером в области музыкального детектива: мюзикл «Мышеловка» написан по мотивам известнейшей пьесы «королевы жанра» Агаты Кристи. Загадочное убийство, корни которого тянутся в прошлое, отрезанный от внешнего мира дом, где собрались герои, один из которых убийца – все это с легкой руки Журбина стало не пьесой, а музыкально-драматическим действием с непременным разоблачением злодея и лейтмотивом — «чисто английской» песенкой о трех веселых мышках. Стилизовать музыку «под Англию» Александр Борисович, конечно, пытался, и первые слушатели это заметили и оценили. Либретто к спектаклю написала режиссер Ольга Иванова, в прошлом сезоне поставившая в нашем театре оперу «Трубадур». Премьера в Сыктывкаре назначена на 25 ноября, но композитор не уверен, сможет ли он увидеть спектакль лично. Вмешиваться в распределение ролей и процесс репетиций не собирается по двум причинам: во-первых, потому, что всегда «дает некоторую вольность театру», и, во-вторых, потому, что уверен: «режиссер Иванова сделает все хорошо».

Как Журбин Киркорову помог

На вопрос корреспондента «КП» об отношении к мюзиклам, которые оккупировали столичные сценические площадки, Александр Борисович ответил подробно и в не слишком восторженных выражениях. Российский продукт, по мнению композитора, не смог стать успешным ни в коммерческом, ни в творческом отношении. «Норд-Осту» пришлось пережить трагедию с захватом заложников, а создатели «12 стульев» после неудачной первой постановки задумали полностью «перекроить» спектакль. Наиболее успешный из западных вариантов «Нотр Дам де Пари» Журбин считает «хорошо костюмированными концертными номерами», ибо не сумел увидеть в этой нашумевшей постановке ни связного драматургического действия, ни взаимоотношений героев. Проект «Чикаго», над которым работал господин Киркоров, автор «Орфея» считает лишенным должной для мюзикла энергетики, но вот одну из героинь этого спектакля — Анастасию Стоцкую — «сосватал» в «Чикаго», хотя и косвенно, именно Журбин. Дело в том, что несколько лет назад в известном московском Театре Луны под руководством Сергея Проханова состоялась постановка мюзикла Александра Журбина с «говорящим» названием «Губы» (литературной основой для спектакля стал роман Набокова «Камера обскура»), в котором «засветилась» молодая звездочка театра Настя Стоцкая. В этой постановке ее увидел Филипп, и артистка получила роль в его проекте. Ну а после «Чикаго» творческая карьера Анастасии уже тесно связана с господином Киркоровым…

А вообще новое поколение артистов, играющих в мюзиклах, композитору очень нравится: они энергичны, умеют и петь, и танцевать, и произносить монологи. В Америке, по словам Александра Борисовича, все эти навыки для артиста — норма. А для российских театров это пока внове.

Кстати

Композитор Михаил Герцман — один из гостей прослушивания и старый знакомый Журбина (Михаил Львович и Александр Борисович учились в Ленинградской консерватории у одного педагога) так сформулировал главное пожелание и артистов и будущих зрителей: «Хорошо бы, чтобы мюзикл «Мышеловка» на нашей сцене лет 50, как его драматический предшественник, продержался». Хорошо бы. Глядишь, и композитор Журбин, и наш театр в Книгу рекордов Гиннеса попадут.

Справка «КП»

Личный рекорд Журбина — долгожитель «Орфей» (с премьеры рок-оперы прошло 29 лет) – удивительным образом переплетается с рекордом «Мышеловки»: эта постановка шла в Лондоне с 1952 года, выдержала более 25 тысяч представлений и стала такой же достопримечательностью столицы Британии, как Биг Бен и Тауэр. Театральные критики не уставали удивляться живучести этой пьесы, присвоив ей звание «самого умного детектива». Теперь его смело можно считать и самым музыкальным детективом всех времен и народов.