Только что в Нью-Йорке побывал Александр Журбин. Пробыл он недолго — недели три. Ходил по театрам, «наверстывал упущенное»: прожив больше десятка лет в Нью-Йорке, он теперь почти все время проводит в Москве, где занят созданием новых произведений для театра, телевидения и кино, выступлениями в концертах и на том же телевидении и созданием книг. Заканчивает уже третью. Первые две были мгновенно раскуплены и зачитаны до дыр. В них вошли его размышления об Америке, о жизни, рассказы о семье и статьи, в свое время опубликованные в «Новом русском слове».



— Что заставляет композитора, то есть человека, имеющего дело со звуками, обращаться к слову, к литературе?

— Я много думал об этом. Ведь, действительно, и Чайковский, и Шуман, и Берлиоз, и многие другие писали — кто воспоминания, кто новеллы и стихи, а кто-то очень активно выступал как музыкальный критик.

— Ну, что касается критики, то тут проще — это был дополнительный заработок…

— Да, и такой мотив мог присутствовать. Меня тоже всегда тянет высказывать свое мнение, иногда даже во вред себе. Случайно обмолвишься на страницах журнала нелестным словом — и на всю жизнь обретаешь себе врага. Но я всегда помню, что «Платон мне друг, но истина дороже».

— Однако писать я по-настоящему начал в Америке. В России у меня на это даже не было времени, я тогда сочинял музыку. А когда переселился в Америку, времени появилось много. Музыку я и тут сочинял, да на нее особенного спроса не было.

— Естественно, здесь совсем другая среда, в нее очень трудно попасть. И ты пишешь об этом в своих книгах тоже. Но почему ты так много времени проводишь теперь в России, хотя считаешь себя нью-йоркским человеком? Хотя ответ на этот вопрос наверняка многим известен…

— Конечно, ответ тут очевиден. Последние три года мне довелось участвовать во множестве театральных, кино- и музыкальных проектов России. Я востребован, я имею дело с лучшими режиссерами, актерами и продюсерами. В Америке попасть в большой шоу-бизнес на самом-то деле никому пока не удалось. Ты должен быть связан и с театром, и с кино, и с литературой. Понятно, что мне пришлось бы врастать в среду с английским языком.

— Но ты начал это делать…

И понял, что жизнь коротка, а мне для врастания в бродвейский мюзикл нужно лет 20-30. А в России в это время меня ждали лучшие кино- и театральные режиссеры с предложениями работы. Тут сыграли свою роль и деньги. В России сейчас за мою работу платят почти так же, как и в Америке, — и за музыку к кинофильму, и за музыку к театральному спектаклю. Нет, конечно, несколько меньше, но там и жизнь дешевле. Даже в этом смысле для меня разумнее жить в России. Но при этом я считаю себя нью-йоркским человеком.

— Любопытно, что в New York Times о тебе написали именно тогда, когда ты работал в Москве, принимая участие в проекте, связанном с чеховской «Чайкой». В секции «Искусство» полполосы было отведено под статью о «Чайке» и большой фотографии из спектакля…

— Я недавно с изумлением обнаружил, что «Чайка» является вторым по частоте постановок спектаклем в мире, причем после «Гамлета»!

— То есть не просто популярная, но вечная, что подтверждает и ваш уникальный московский проект. Расскажи о нем.

— А дело было так. Я живу в Москве недалеко от Трубной площади. Там находится театр «Школа современной пьесы», которым руководит Иосиф Райхельгауз. Я его давным-давно знаю. Однажды я проходил мимо театра и увидел два анонса: слева от входа — «Чайка» Чехова, справа — «Чайка» Акунина.

— Наверное, стоит напомнить, что Борис Акунин — самый популярный и самый, я бы сказала, изысканный из современных российских писателей-детективщиков, за псевдонимом которого скрывается очень известный историк и искусствовед Григорий Чхартишвили…

— Он написал свою, детективную интерпретацию «Чайки»: в ней расследуется убийство Треплева. Он якобы не покончил с собой, а кто-то его убил. И вот когда я увидел эти два плаката, какое-то внутреннее чувство гармонии подсказало мне, что нужна третья «Чайка». Я тут же зашел в театр, нашел там Райхельгауза и предложил ему сделать третью, музыкальную «Чайку». Он ответил: «Идея гениальная, заходи завтра, и мы заключим договор». Так и сделали и тут же начали работать. Буквально через полгода оперетта «Чайка» была на сцене. Такого не бывает, в Америке уж точно.

— Кто автор либретто?

— Поэт, драматург и юморист Вадим Жук, автор знаменитых ленинградских «капустников», где участвовали в свое время Юрский, Товстоногов и другие. Но по образованию Жук театровед и чеховед. Тонкий, интеллигентный и прелестный человек, он написал замечательное либретто.

— Где взяли актеров — ведь спектакль музыкальный, там надо много и хорошо петь?

— Сейчас в России появилось новое поколение артистов. В Москве объявляется 2-3 кастинга в год, потому что именно столько в среднем здесь ставится мюзиклов. На кастинг приходят примерно три тысячи молодых и красивых мальчиков и девочек, которые вполне профессионально подготовлены, прекрасно двигаются и даже ноты умеют читать.

Премьера состоялась в этом году в феврале. Спектакль собирается на гастроли в Америку. Не знаю точно, когда это будет, возможно, к концу этого сезона, в мае. Но мы работаем и над проектом англоязычного варианта, который тоже появится в Нью-Йорке.

— Как приняли спектакль?

— Очень хорошо. И никаких нареканий на тему «исказили Чехова!» не было. Ведь «Чайка» Чехова — это, в сущности, комедия. Одна солидная газета написала так: «Антон Павлович остался бы доволен». Я думаю, это правильно. Чехов был человеком с юмором, он любил оперетту, и даже писал об опереттах статьи. Я думаю, что он такие переделки воспринял бы с радостью.

— Повлияла ли статья в New York Times на планы создания англоязычной оперетты «Чайка»?

— Статья, конечно, помогла. Есть такая организация National Alliance for Musical Theatre, довольно влиятельная, они представляют новые мюзиклы. Как правило, после такого «ввода» спектакль ставят региональные театры. Но мы не хотим, чтобы спектакль сыграли 15 раз в зале на сто мест — и все. Именно потому, что это «Чайка», и все знают этот бессмертный сюжет, где «семь пудов любви». Сейчас мы работаем над переводом и ведем переговоры с такими звездами американского театра, что мне даже страшно назвать их имена. Я надеюсь, что эти разговоры дадут результаты.

— Расскажи тем, кто твоих книг не читал, о родителях, о брате, были ли в твоей семье музыканты-профессионалы…

— Мои прекрасные родители никогда не были профессиональными музыкантами. Мама живет в Израиле, ей на днях исполняется 84 года, и я поеду поздравлять ее с очередным днем рождения. Она всегда пела, одно время училась в институте имени Гнесиных, хотя не стала профессиональной певицей. Думаю, что музыкальные гены у меня от нее. Что касается моего брата, то он знаменитый альтист, его зовут Юрий Гандельсман. Он долгое время играл в Израильском филармоническом оркестре, был концертмейстером альтов. Альтистов вообще не так уж много, знаменитых — тем более, и Юра — один из них. Сейчас он играет в квартете, который называется Fine Arts Quartet — это один из пяти наиболее знаменитых квартетов Америки.

— Твоя жена, Ирина Гинзбург, — тоже человек творческий. Многие твои песни написаны на ее стихи, многие записаны на дисках в ее исполнении, но в последние годы она работала над прозой…

— Ее книга вышла буквально на днях в московском издательстве «Хроникер». Не знаю, правда, как скоро книга попадет в Америку. Называется она «Без поблажек». Ирина написала там все очень честно: о своем отце Льве Гинзбурге, который был знаменитым переводчиком, писателем и поэтом, обо мне, о нашем сыне Левочке и о многом другом. По-моему, книга получилась очень хорошая.

— Все сейчас говорят о «Московской саге», хотя ее еще никто не видел…

— На днях я беседовал с создателями «Московской саги», и они сказали, что, к сожалению, пока ORT International никому не продал этот фильм. Он огромный — там 22 серии, и к нему прилагается еще один фильм — о том, как снималась «Московская сага». Это сенсационный проект по роману Василия Аксенова, о нем писали Washington Post, Boston Globe, многие другие. Дело даже не в размере этого сериала, а в том, что он снят как настоящее кино: настоящие танки, быт России 1930-х годов. Играют замечательные актеры — Инна Чурикова, Юрий Соломин, Сергей Безруков, Александр Балуев, Кристина Орбакайте. Я очень горжусь тем, что написал музыку к этому фильму. Одна из героинь фильма — поэтесса. Когда начинается война, она сочиняет стихотворение, которое становится песней, а песня приобретает популярность по всей России. Так написано у Аксенова в «Московской саге». И вот я написал музыку к словам Аксенова. В духе песен военного времени. И, как было предсказано у Аксенова, песня стала страшно популярной, ее запели тысячи людей.

— Саша, что еще впереди, кроме выступлений и англоязычной «Чайки»? Как насчет сочинительства?

— Насчет этого как раз непросто. Заказов слишком много, идей тоже много. За прошедшие два года я написал семь больших проектов, семь опер! Это невероятно много. Я написал оперу «Униженные и оскорбленные» по Достоевскому, которую сейчас в России ставят сразу пять театров. Я написал мюзикл «Мышеловка» по Агате Кристи, который тоже идет уже в шести театрах. Сейчас я написал новый мюзикл «Восемь женщин». На тот же сценарий, что и прошедший несколько лет назад французский фильм с тем же названием. Мы сделали настоящий мюзикл — с дуэтами, квартетами и квинтетами. На столе у меня сейчас лежит три или четыре новых предложения для разных театров, в том числе для московских: написать мюзикл, оперу или балет.

— Что же делают остальные российские композиторы?

— Не знаю.

— Ты по-прежнему член Союза композиторов? Что там происходит?

— Я член Союза композиторов, а также Союза театральных деятелей, Союза кинематографистов, Союза писателей и Союза журналистов. Я состою в пяти творческих союзах и буду еще раз занесен в Книгу рекордов Гиннесса. Дважды я туда уже был занесен. Если говорить серьезно, то Союз композиторов сейчас не имеет практически никакого значения. Мы платим взносы, раз в год собирают собрание, на которое я обычно не хожу. Но я к Союзу композиторов храню самые теплые чувства — люблю это здание на Неждановой и воспоминания, с ним связанные. Сейчас, кстати, там проходит очередной фестиваль новой музыки «Московская осень».

— Так что композиторам по-прежнему дают возможность показать свои сочинения…

— Да. В Америке этого нет, к сожалению. Здесь композитор должен найти деньги, чтобы его произведение было услышано. А Союз композиторов заплатит и за оркестр, и за переписку нот, и за студию. В этом смысле Россия по-прежнему замечательная страна. Там очень гуманно относятся к людям творческого труда. В Америке, к сожалению, творческие люди — это люди сервиса.

— Когда мы тебя вновь увидим в Америке?

— В январе. Мы появимся в Лос-Анджелесе в середине января вместе с Владимиром Вишневским и Аркадием Аркановым, в общей музыкально-юмористической программе. Планируем выступать в Сан-Диего, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе примерно с 10 по 20 января, а потом — Нью-Йорк, «Миллениум», может быть, Филадельфия и Бостон. Эти концерты совпадают с гастролями московского «Театра Луны», который покажет здесь на русском языке еще одну мою недавнюю работу — мюзикл «Губы» по повести Владимира Набокова «Камера Обскура». Постановщик — Сергей Проханов. А главную роль играет Настя Стоцкая, молодая прима российской эстрады. 21 января его покажут в «Миллениуме», а, кроме того, его увидят в Чикаго, Майами, Филадельфии.

В минувший понедельник, 16 августа, Сыктывкар с однодневным визитом посетил известный советский композитор, ныне живущий в Нью-Йорке, Александр Журбин. В течение дня маэстро побывал в городской мэрии, Государственном театре оперы и балета РК, провел пресс-конференцию, осмотрел Сыктывкар. Поужинав в ресторане «Сысола», г-н Журбин улетел обратно.

Автор музыки более чем к 50 советским кинофильмам и шести операм (самая известная — «Орфей и Эвридика) прилетел в столицу Коми, чтобы представить коллективу Государственного театра оперы и балета РК свой мюзикл «Мышеловка» по пьесе Агаты Кристи. Работа г-на Журбина будет поставлена на сцене нашего театра в сжатые сроки. Уже назначена дата премьеры — 25 ноября. Сам Александр Журбин в этот день в Сыктывкаре, скорее всего, не появится по причине чрезмерной занятости. Не появится он и в процессе постановки: влиять на режиссера, по словам самого композитора, не в его практике.

Как заявил г-н Журбин на пресс-конференции, состоявшейся сразу после презентации мюзикла (в ходе которой маэстро под аккомпанемент рояля исполнил партии всех восьмерых персонажей детективной пьесы), с нашим театром его свела московский режиссер Ольга Иванова, написавшая либретто «Мышеловки», а в прошлом сезоне поставившая на сцене республиканского театра оперу «Трубадур».

Однако, по другим сведениям, в Сыктывкар композитора якобы заманил его «давний друг» Сергей Катунин. Во всяком случае, сойдя с трапа самолета, маэстро прямо из аэропорта был доставлен в столичную мэрию. Г-н Катунин выкроил из своего жесткого рабочего дня время и персонально провел для гостя из Нью-Йорка короткую экскурсию по Сыктывкару. Известно, что г-н Журбин остался доволен увиденным. «Город преображается. Мне есть, с чем сравнивать: я был здесь около 20 лет назад», — признался композитор корреспонденту «Комиинформа».

У г-на Журбина в Сыктывкаре обнаружился еще один приятель — председатель Союза композиторов РК Михаил Герцман, с которым они вместе учились в Ленинградской консерватории. На прослушивании «Мышеловки» и во время пресс-конференции коллеги подчеркивали теплоту отношений, называя друг друга по-простому — Саша и Миша.

Журналистам г-н Журбин сообщил, что через год в Москве намечается грандиозное празднование его юбилея. «Если сыктывкарская постановка удастся, — подчеркнул маэстро, — ее увидят столичные зрители». На вопрос, нет ли у него желания поставить мюзикл на родине автора «Мышеловки», Александр Журбин ответил:

— Я бы поставил все это дело и на английской сцене, но существует проблема копирайта. Когда мы это ставим на территории СНГ — нормально. Потому что если написано до 1973 года, можно ставить. У нас Агату Кристи даже экранизируют — никаких проблем, никаких денег платить не надо. Как только мы выходим за пределы СНГ, сразу приходится платить немалые деньги за копирайт. Хотя поставить на родине Агаты Кристи было бы здорово…

— Чтоб англичанам стало стыдно, — добавил к сказанному г-н Герцман…

Последние часы своего пребывания в Сыктывкаре г-н Журбин провел в компании все того же г-на Катунина. По информации «ЗЖ», вечером для почетных гостей (среди которых, помимо маэстро и сыктывкарского мэра, оказались заместитель градоначальника Владимир Пыстин и группа приближенных предпринимателей) накрыли стол в ресторане «Сысола». К традиционному ассортименту закусок (мясное ассорти, овощные салаты и пр.) предлагались красное вино и водка «Казначейская» местного розлива. Александру Журбину налили водки, но композитор пить не стал: лишь из уважения к собеседникам слегка пригубил продукцию Сыктывкарского ЛВЗ.

Известный музыкант, композитор, автор многочисленных хитов Александр Журбин после долгой творческой командировки в США, сегодня живет и работает в России. Он занимается своим любимым делом: пишет музыку, ходит на репетиции, на свои собственные спектакли, принимает аплодисменты и цветы. По словам Журбина сегодня модно быть занятым…

Newsinfo: Как вам живется в России после приезда из Америки?

Александр Журбин: Живется хорошо. Я не могу пожаловаться. В Америке есть такой вопрос: «How are you?». Это, в общем, здравствуйте. Он не означает, как вы поживаете, там это «здрасьте» в форме вопроса. Так вот в последнее время вместо файн, то есть хорошо, они отвечают биз, то есть занят, и это еще лучше. Когда человек на вопрос как вы поживаете, отвечает занят, это как бы самое лучшее. Это даже лучше, чем хорошо. Когда человек занят, это значит, что у него дела прекрасно. Так вот я могу сказать на вопрос, как вы поживаете, я занят. Я занят с утра до вечера моим любимым делом, я пишу музыку, я хожу на репетиции, я хожу на спектакли свои собственные, принимаю аплодисменты и цветы. Но это, конечно, мелкая часть жизни, хотя и приятная. В основном, я занят. Меня сейчас много просят писать музыку к спектаклям, к фильмам, сейчас я пишу музыку к большому фильму. Меня приглашает бесконечно телевидение, приглашают в разные города российские выступать, то есть я занят, и я счастлив.

—  Александр, до своего отъезда в Штаты вы были известны, прежде всего, как автор музыки к рок-опере легендарной уже «Орфей и Эвридика», автор многих хитов музыки кино. Каковы сейчас ваши основные творческие планы?

— Александр Журбин : Вообще основные мои преференции не изменились. Я по-прежнему больше всего люблю работать для музыкального театра. Хотя этот жанр немножко в России стал маргинальным. Он всегда был немножко маргинальным. И моя рок-опера или зонг-опера «Орфей и Эвридика» как-то попыталась сдвинуть на более передовой, что ли, рубеж этот жанр. Но, потом, к сожалению, то, что называется мюзикл, оперетта, это все идет где-то там в провинции. Вообще, слово оперетта месколько пренебрежительно произносят. Этот композитор – он опереточник. Это-унизительно. А я так не считаю. Я считаю, что это замечательный, прекрасный жанр музыкального театра, и опера, и балет, и оперетта, и мюзикл это то, что я больше всего люблю.

—  А песни эстрадные пишите?



Александр Журбин : Скажу честно, что песен в последнее время пишу очень мало. Я не могу сказать, что совсем не пишу. В попсе, так сказать, я не участвую совсем. Прежде всего, потому, что это мне не нравится. То, что происходит в современной российской эстраде, мне кажется ужасно примитивным, слабым, плохим. Я, наверное, выгляжу, что я брюзжу, такое старческое брюзжание, что молодежь плохая, она не умеет ничего делать, но мне кажется, что в данном случае я открыт всем сердцем, я хороший. Когда бывает что-то хорошее, я это замечаю, я это вижу и всем сердцем тянусь к этому, к хорошим певцам, к хорошим .. Но, к сожалению, в основном плохие. И такое распространенное выражение, что голосов нет у современной эстрады. Да это неправда. Голосов как раз полно. Нет личностей, нет персоны, нет особенных людей, какими были, когда приходили на эстраду та же Пугачева, и тот же Кобзон, и та же Долина, и тот же Леонтьев. Это все были какие-то особенные люди, которые каждый пришел со своим образом. Сейчас действительно неотличимые друг от друга мальчики и девочки, как их фамилии, никто не знает, это, в общем, не важно, как эта группа называется, «Блестящие» или «Сливки», никто не знает, потому что они похожи друг на друга, и даже и внешне похожи, вообще отличить невозможно. Так что я вообще противник такой попсы, и поэтому песен почти не пишу. И отвечая на ваш вопрос, все-таки больше всего я по-прежнему люблю музыкальный театр и именно в этой нише я вижу себя, и думаю, очень мало людей этим занимаются.

—  Давайте вернемся ко времени вашего пребывания в Америке и вот что хочу спросить. Вы говорили о положении на нашей эстраде. А если сравнить шоу-бизнес России и Америки?



—  Вы знаете, я, во-первых, совершенно не являюсь экспертом по нашему шоу-бизнесу, и плохо его знаю, но у меня такое впечатление, что никакого шоу-бизнеса в России пока нет. В том смысле, как мы употребляем это слово по отношению к Америке. В Америке действительно гигантская индустрия, очень мощная, очень разветвленная, с колоссальным количеством информационного материала, который очень легко найти повсюду. И, кстати говоря, совершенно открытого материала. Если вы хотите узнать, где выступает Мадонна или где выступает Брюс Уинстон или Пол Саймон, и сколько они получают, кто у них продюсеры, кто у них агенты, это все вы найдете одним звонком или там, открыв Интернет. В России все это ужасно засекречено, никто ничего не знает, все какие-то очень таинственные и недоступные. Дозвониться ни до кого невозможно, интервью взять невозможно, вам это известно лучше, чем мне. Так что шоу-бизнес, я бы сказал, потайной, завуалированный. И, кроме того, у нас он абсолютно неконкурентоспособный. Я вам скажу банальную вещь, и все это и так знают, единственная группа, которая за все годы существования, за весь 20-ый и уже 21-ый век, группа, которая вылезла на международный уровень, это группа «Тату». Это всем очевидно, причем это был недолгий сравнительно период, это было 2 года, и как, наверное, знаете, группы «Тату» больше не существует. Иван Шаповалов, с которым я не так давно общался, сказал, что есть две девочки, Юля и Лена, а группы «Тату» больше нет. Потому что группа «Тату» это я, Шаповалов. Он это придумал и он ее закрыл, так что больше никаких «Тату» нет. Это был единственный такой серьезный прорыв российской эстрады.

— Постойте, а как же «Gorky Park», где были Александр Маршалл и Николай Носков. Они были очень популярны в Америке?



— Неправда. Вот это неправда. Поверьте мне, это одна из легенд, так же, как и якобы популярна в Америке Алла Пугачева или Лариса Долина, или тот же Леонтьев. Все это легенды. Я это много раз говорил и еще раз не поленюсь повторить. Когда наш исполнитель приезжает в Америку, и он дает там концерт. И действительно полный зал, и действительно, успех, билеты дорогие и все такое. Но там присутствуют исключительно русскоязычные эмигранты, 100%. Ну, может быть, билетеры могут быть какие-нибудь чернокожие люди, которые страшно зевают, скучают и думают: что они собрались слушать эту ерунду. Все эти аборигены, местные жители, они, находясь на этих концертах, они совершенно не понимают, зачем это нужно. Я очень люблю, поверьте мне, Аллу Борисовну Пугачеву и понимаю ее ценность, у нее недавно был юбилей, и я ее поздравляю с этим. Она наше солнце, наша радость, безусловно, символ…

Автор первой российской рок-оперы уже сыграл мюзикл для руководства нашего театра

«Александр Журбин невероятно энергичен и разнообразен», – это могли прочитать в пресс-релизе журналисты республиканских СМИ перед встречей с известным композитором в театре оперы и балета. Маэстро Журбин прилетел в столицу Коми на один день, чтобы представить артистам и руководству театра свой мюзикл «Мышеловка», который в конце ноября увидят сыктывкарские зрители. Темперамент Александра Борисовича таков, что рояль, на котором он играл, то и дело вздрагивал, а музыкальные номера в его исполнении были слышны чуть ли не в каждом уголке театра. И это еще что! Во время представления автором этого же мюзикла в Иркутском музыкальном театре со стен репетиционного зала, где проходило прослушивание «Мышеловки», падали картины, о чем после с восторгом писала местная пресса.

«Орфей» – культовый и рекордный

Нынешним 20-летним поклонникам мюзиклов имя композитора Александра Журбина, возможно, ничего не говорит. А вот их родители наверняка слышали или даже видели культовую — и первую российскую – рок-оперу «Орфей и Эвридика», благодаря которой невероятная популярность пришла к исполнителям главным партий Альберту Асадуллину и Ирине Понаровской. Кстати, композитор с удовольствием сообщил журналистам, что его любимое детище недавно было занесено в Книгу рекордов Гиннеса как постановка, выдержавшая множество представлений в одном театре (Санкт-Петербургский…). С премьеры «Орфея» прошло уже 29 лет, и за это время маэстро успел многое: написать около двухсот песен, пять опер, три балета, около двадцати мюзиклов и музыку к десяткам кинофильмов. Более того, Александр Борисович успел кардинально поменять место жительства, и с 1990 года, как любит повторять сам, «частично живет в Америке». Частично — потому что с конца 90-х годов регулярно появляется и работает в России, где во многих городах и театрах с успехом идут его спектакли. Одно из последних сочинений — та самая «Мышеловка», которую через месяц начнут ставить в республиканском театре оперы и балета.

Английские мышки на сыктывкарской сцене

Александр Журбин не без гордости и с полным на то основанием считает себя пионером в области музыкального детектива: мюзикл «Мышеловка» написан по мотивам известнейшей пьесы «королевы жанра» Агаты Кристи. Загадочное убийство, корни которого тянутся в прошлое, отрезанный от внешнего мира дом, где собрались герои, один из которых убийца – все это с легкой руки Журбина стало не пьесой, а музыкально-драматическим действием с непременным разоблачением злодея и лейтмотивом — «чисто английской» песенкой о трех веселых мышках. Стилизовать музыку «под Англию» Александр Борисович, конечно, пытался, и первые слушатели это заметили и оценили. Либретто к спектаклю написала режиссер Ольга Иванова, в прошлом сезоне поставившая в нашем театре оперу «Трубадур». Премьера в Сыктывкаре назначена на 25 ноября, но композитор не уверен, сможет ли он увидеть спектакль лично. Вмешиваться в распределение ролей и процесс репетиций не собирается по двум причинам: во-первых, потому, что всегда «дает некоторую вольность театру», и, во-вторых, потому, что уверен: «режиссер Иванова сделает все хорошо».

Как Журбин Киркорову помог

На вопрос корреспондента «КП» об отношении к мюзиклам, которые оккупировали столичные сценические площадки, Александр Борисович ответил подробно и в не слишком восторженных выражениях. Российский продукт, по мнению композитора, не смог стать успешным ни в коммерческом, ни в творческом отношении. «Норд-Осту» пришлось пережить трагедию с захватом заложников, а создатели «12 стульев» после неудачной первой постановки задумали полностью «перекроить» спектакль. Наиболее успешный из западных вариантов «Нотр Дам де Пари» Журбин считает «хорошо костюмированными концертными номерами», ибо не сумел увидеть в этой нашумевшей постановке ни связного драматургического действия, ни взаимоотношений героев. Проект «Чикаго», над которым работал господин Киркоров, автор «Орфея» считает лишенным должной для мюзикла энергетики, но вот одну из героинь этого спектакля — Анастасию Стоцкую — «сосватал» в «Чикаго», хотя и косвенно, именно Журбин. Дело в том, что несколько лет назад в известном московском Театре Луны под руководством Сергея Проханова состоялась постановка мюзикла Александра Журбина с «говорящим» названием «Губы» (литературной основой для спектакля стал роман Набокова «Камера обскура»), в котором «засветилась» молодая звездочка театра Настя Стоцкая. В этой постановке ее увидел Филипп, и артистка получила роль в его проекте. Ну а после «Чикаго» творческая карьера Анастасии уже тесно связана с господином Киркоровым…

А вообще новое поколение артистов, играющих в мюзиклах, композитору очень нравится: они энергичны, умеют и петь, и танцевать, и произносить монологи. В Америке, по словам Александра Борисовича, все эти навыки для артиста — норма. А для российских театров это пока внове.

Кстати

Композитор Михаил Герцман — один из гостей прослушивания и старый знакомый Журбина (Михаил Львович и Александр Борисович учились в Ленинградской консерватории у одного педагога) так сформулировал главное пожелание и артистов и будущих зрителей: «Хорошо бы, чтобы мюзикл «Мышеловка» на нашей сцене лет 50, как его драматический предшественник, продержался». Хорошо бы. Глядишь, и композитор Журбин, и наш театр в Книгу рекордов Гиннеса попадут.

Справка «КП»

Личный рекорд Журбина — долгожитель «Орфей» (с премьеры рок-оперы прошло 29 лет) – удивительным образом переплетается с рекордом «Мышеловки»: эта постановка шла в Лондоне с 1952 года, выдержала более 25 тысяч представлений и стала такой же достопримечательностью столицы Британии, как Биг Бен и Тауэр. Театральные критики не уставали удивляться живучести этой пьесы, присвоив ей звание «самого умного детектива». Теперь его смело можно считать и самым музыкальным детективом всех времен и народов.

«Переложить на музыку можно любой текст. Вплоть до телефонной или поваренной книги. Получится такой оригинальный, авангардный проект», — сказал в интервью «Итогам» автор оперетты «Чайка» по пьесе Чехова композитор Александр Журбин.

Композитор Александр Журбин, автор первой советской рок-оперы «Орфей и Эвридика», стоит у истоков российского мюзикла. Именно этот жанр сделал его имя известным в России. Больше десяти лет назад Журбин перебрался в Америку и многое из того, о чем раньше только слышал, увидел «в натуральную величину». Последним его проектом стала оперетта «Чайка» в театре «Школа современной пьесы». Александр Журбин рассказал «Итогам» о метаморфозах жанров музыкального театра.

—  Для вас, Александр Борисович, похоже, нет ничего святого: Набокова, Томаса Манна, Достоевского в мюзиклы вы уже превратили, теперь вот и «Чайка» перекроена в оперетту…



—  …А еще мне говорили, что я над Чеховым издеваюсь: мол, сам бы он в оперетту ни за что не пошел. Но Антон Павлович оперетты любил и даже рецензировал. В его время Россия была просто захвачена этим жанром. Несмотря на то что многие относились к «оперетке» пренебрежительно, Оффенбах звучал повсюду и гастроли «этуалей» Гортензии Шнейдер и Анны Жюдик вызывали ажиотаж. Между прочим, муза Тургенева, Полина Виардо, хоть и была оперной певицей, но не гнушалась петь в оперетте, а Тургенев сочинил для нее около десятка опереточных либретто.

Если трезво взглянуть на «Чайку», отбросив все наросшие за сто с лишним лет смыслы и трактовки, сюжет этой пьесы окажется нормальной любовной драмой, временами очень смешной. В прозаических кусках мы не изменили ни одного слова. Просто иногда вместо двух страниц заунывных монологов поются веселые или романтические стихи.

—  Как все-таки вам пришло в голову написать оперетту?



—  Должен сделать признание: я писал просто музыкальный спектакль, по жанру скорее мюзикл. Идея сделать именно оперетту родилась у режиссера. В «Чайке» есть все признаки этого жанра: и театр в театре, и картонное озеро, и семь пудов любви. Единственное неопереточное событие — самоубийство Треплева — происходит в самом финале и по-новому высвечивает всю историю. Но у Чехова нет ремарки «Труп Треплева падает на сцену», о смерти героя зритель узнает со слов Дорна. Вот мы и придумали решение, по которому фраза «Константин Гаврилович застрелился» — всего-навсего докторская шутка. А Треплев появляется на сцене живой-здоровый и вместе со всеми поет финальную песенку.

—  Вас не смущало, что оперетта, во всяком случае на первый взгляд, свой век уже отжила?



—  Ну вы должны понимать, что этот проект — во многом травестийный, карнавальный (в бахтинском смысле). Поэтому, кстати, меня совершенно не смущает ни маленький оркестр, ни средние голоса актеров, я даже придумал формулировку: в «Чайке» поют так, как пели до изобретения микрофона. Ведь последнюю оперетту, пожалуй, действительно написали лет 50 назад, когда еще были живы Дунаевский, Милютин, Стрельников. Да и на Западе после Кальмана и Легара я не припомню ни одного композитора, работающего в этом жанре. Казалось, время беззаботных, изящных, легких историй ушло. Но мы сознательно противопоставили старую добрую оперетту потоку популярных сегодня мюзиклов. Ведь оперетта — это жанр веселый, она может закончиться свадьбой или получением наследства, но никогда смертью. Финал мюзикла, напротив, часто трагичен. Скажем, в «Вестсайдской истории» погибают просто все. И в «Отверженных» и в «Чикаго», и в «Ромео и Джульетте» смертей предостаточно. Да и моя рок-опера «Орфей и Эвридика» тоже, прямо скажем, грустная история.

— Вы приводите в пример классические сюжеты. Музыкальный спектакль можно сделать на основе любого произведения или все же существуют какие-то табу?



—  В принципе переложить на музыку можно любой текст. Вплоть до телефонной или поваренной книги. Получится такой оригинальный, авангардный проект. Но 90 процентов мюзиклов — это перелицовки известных литературных сюжетов. Сам я, например, собираюсь взяться за Шекспира и Андрея Платонова.

Но я никогда не стал бы писать музыку к литературному произведению скучному, занудному, без страсти. Страсть музыкальному театру просто необходима. Пусть придуманная, пускай безумная. Ведь музыка на самом деле рождается только там, где есть живые, подлинные чувства, эмоции. Кстати, необязательно сексуального плана. Сейчас, скажем, я работаю над мюзиклом по «Королю Лиру». Там нет сексуального чувства, там отец любит дочерей — но это любовь-страсть, а значит, повод для написания музыки.

—  Вы так жонглируете терминами, будто музыкальный спектакль, оперетта, мюзикл — одно и то же.



—  Я много лет и сил потратил на написание музыкальных сочинений для театра. И, верьте или не верьте, одно и то же мое сочинение в разных театрах называется по-разному: в одном — мюзикл, в другом — оперетта, в третьем — музыкальная комедия, а в четвертом режиссер придумывает что-нибудь собственного розлива. Жанровые дефиниции в данном случае не имеют четких границ. Ориентиры размыты, жанры перетекают один в другой. Скажем, «Призрак оперы» или «Отверженных» во всем мире принято считать мюзиклами. Но там нет ни одной разговорной сцены, и если исходить из строгих жанровых определений, они не что иное, как опера.

—  А в классических мюзиклах должны разговаривать?



—  А как же! Поэтому, скажем, знаменитый наш Notre–Dame de Paris — никакой не мюзикл, а просто костюмированный концерт, где артисты выходят на сцену по очереди и поют, почти никак друг с другом не взаимодействуя. Там практически отсутствует музыкальная драматургия: даже знаменитая песня Belle звучит один-единственный раз. А какой умный композитор упустил бы структурные возможности этой великолепной мелодии? Профессиональный музыкальный драматург обязательно повторил бы ее несколько раз в разных вариантах и обязательно провел бы в финале. Но Notre–Dame сочинил не театральный композитор, а эстрадный шлягерист…

—  Между тем Notre-Dame de Paris имеет успех.



—  Я разве сказал, что это плохая вещь? Напротив, я рукоплещу ее продюсерам. Но называть Notre–Dame мюзиклом некорректно: на самом деле это французский вариант концерта с сюжетом. А когда мы говорим «мюзикл», мы подразумеваем англо-американскую традицию. Безусловно, это только одна из ветвей музыкального театра, но самая продвинутая и в мире наиболее популярная.

—  А вот американские мюзиклы на московских сценах как раз не приживаются. Как вы можете объяснить провал «42-й улицы» и неуспех «Чикаго»?



—  Всему виной специфика русской публики. Культовые для Америки мюзиклы в России действительно проваливаются, и проваливаются с треском. Прежде всего потому, что мнение о похожести русских и американцев — ничем не подтвержденный миф. Мы взращены на разном молоке, воспитаны различной культурой. Продюсеры должны это очень хорошо понимать и, соответственно, очень тщательно выбирать мюзикл для постановки. В свое время я предупреждал Бориса Краснова, что «42-я улица» — не просто американский, а ультраамериканский мюзикл — скорее всего не принесет ему успеха. Просто потому, что для его понимания необходимо кожей ощущать разницу между, скажем, Парк-авеню и Бруклином. А для российского зрителя это всего-навсего точки на незнакомой карте.

—  А «Чикаго»?



—  В случае с «Чикаго» сработали психологические ножницы. На мой взгляд, «Чикаго» — мюзикл гениальный, чуть ли не лучший из всех мне известных. Джон Кэндер и Фред Эбб, его сочинившие, написали также и «Кабаре», и «Зорба», и «Поцелуй женщины-паука», и музыку к фильму «Нью-Йорк, Нью-Йорк». То есть их репутация — вне всяких сомнений. И в Москве показывали практически точную копию бродвейского спектакля: движения, костюмы — все один к одному. Разве что наши артисты поют и двигаются несколько хуже.

Но о чем «Чикаго»? Про то, как женщины убивают своих мужей ради карьеры. Сама эта мысль российскому зрителю глубоко чужда. У нас еще остались в ходу традиционные ценности: жена должна любить мужа, жалеть мужа, ревновать мужа. Но убивать? И ради чего, ради какой-то дурацкой карьеры? Это под силу только американским феминисткам.

—  И что, правы те, кто уверен, что мюзиклы — чуждое нам искусство?



—  Считать можно все что угодно, но от мюзикла нельзя просто отмахнуться. Мы еще до него не доросли, но дорастем. Как доросли до банкоматов, компьютеров, фондовой биржи. Американцы работают над мюзиклами уже 120 лет, это их на-циональное достояние. Так же, как американские песни. Почему все знают Уитни Хьюстон или Мадонну? Да потому, что они продукт мощной вековой традиции.

—  А может, не стоит постоянно оглядываться на американцев? Вот, например, авторы мюзикла «12 стульев» так и делают.



—  Я знаю некоторых создателей этого мюзикла, однако, как говорится, «Платон мне друг, но истина дороже»: «12 стульев» — авторская неудача, и продержится этот мюзикл максимум до весны. Там нет страсти, любви, одно голое хохмачество.

Но примеры удачных мюзиклов у нас есть. Я считаю, мюзикл в России зародился еще в 70-е годы. Первым был Александр Колкер, написавший «Свадьбу Кречинского», потом я сочинил «Орфея и Эвридику», Рыбников — «Звезду и смерть Хоакина Мурьеты» и «Юнону и Авось», вышло еще 5-6 произведений. Но отчего-то это направление музыкального театра, столь успешно стартовавшее, заглохло на несколько десятилетий. Вплоть до появления «Норд-Оста», который играли уже «по-взрослому»: семь раз в неделю, как на Бродвее.

—  Но ведь при полупустом зале.



—  Не совсем так, там были разные периоды — и хорошие, и плохие. Но дело в том, что у нас часто продюсеры не понимают, что происходящее на сцене вторично, первично написанное на бумаге. На сцене могут приземляться вертолеты или извергаться вулканы, но если на бумаге нет грамотно написанной пьесы, слов, мелодий, аранжировок — успех не придет. Очевидно, наши продюсеры еще не понимают, что, прежде чем вкладывать деньги — причем немаленькие, несколько миллионов долларов, — нужно написать хорошее произведение. До мелочей его выверить и отшлифовать. Когда на том же Бродвее решают поставить новый мюзикл, обязательно устраивают 10 или 20 так называемых staged reading: актеры читают произведение в присутствии десятка экспертов. Именно текст: проверяются каждая реплика, каждый вздох. Потому что главные слагаемые успеха — хорошая пьеса и музыка. Только обмусолив текст как следует, к работе допускают хореографов и сценографов, то есть начинают вкладывать деньги.

Большинство наших продюсеров, как правило, слишком торопятся. Они не понимают, что мюзикл — предприятие коммерческое, которое должно быть поставлено на рельсы, как поезд, отправляющийся в путь по крайней мере на год. Но все же время русского мюзикла придет. Хочется верить, что композиторы моего поколения — Рыбников, Минков, Дунаевский, Гладков, Дашкевич — еще получат возможность поработать в этом жанре.

—  Другими словами, пока продюсеры к вам с предложениями не обращались.



—  Но я жду. И не сижу сложа руки. Все музыкальные спектакли, которые я сочинил, рождались по моей инициативе. Скоро, кстати, я собираюсь показать в Москве свою «Мышеловку» по Агате Кристи, сейчас идущую в нескольких провинциальных театрах. Это будет первый российский офф-бродвейский проект: 8 актеров, небольшой зал на 500 мест, не очень крупные вложения. Но идти этот спектакль будет 5-6 раз в неделю.

—  Вы все знаете про мюзиклы, в свое время даже рецензировали их в одной из эмигрантских газет. А вот ваши «Губы», которые поставили в «Театре Луны», простите, шуму не наделали.



—  Вы так думаете? А по-моему, спектакль идет достаточно успешно, и уже третий сезон. Другое дело, что эту постановку пока никто не повторил. А говорить о настоящем успехе спектакля, на мой взгляд, можно только тогда, когда твое детище уходит «в народ», то есть его начинают ставить в других театрах, других городах.

—  Для вас важно, чтобы написанное исполнялось, и исполнялось при полных залах?



—  Это зависит от жанра. Мюзикл — да, безусловно. Но я, скажем, убежден, что раз уж человек называет себя композитором, время от времени он обязан писать сонату или симфонию. Вот недавно я написал Концерт для скрипки с оркестром. Он был сыгран один раз для ста человек. Если бы его услышали зрители «Чайки», они бы просто испугались. Но мне необходимо время от времени писать такую музыку. Потому что профессиональный уровень надо поддерживать и подтверждать: он виден всегда, даже когда пишешь простую эстрадную песню или рекламный джингл. Без опыта серьезной музыки никогда не сочинишь настоящую музыку для людей, не пошлую, а высокого класса. Очень хочется надеяться, что мне это иногда удается и что какие-то мои произведения меня переживут. И, может, некий архивариус откопает и мои «серьезные» сочинения. Это звучит наивно, но я в это верю. Знаете, как говорят: не делай того или этого, а то испортишь некролог. Я хочу, чтобы в моем некрологе все было чисто. Судьба должна выпрямиться, выстроиться, и все, что ты делал от юности до старости, должно представить некую осмысленную линию, а не бесконечные зигзаги…

— Александр Борисович, разъясните народу: вы вернулись в Россию или нет?

— Я сейчас большую часть времени провожу в России, в своем любимом городе Москве, хотя продолжаю бывать в Америке (недавно меня пригласили написать музыку к спектаклю известного театра «Ламама»). В Москве, конечно, все по-другому. Если в Америке я (как почти все эмигранты) — супермаргинал, то в России, наоборот, — самый что ни на есть мэйнстрим. Меня уже второй год вносят в элитный список «Лица года», где из моих коллег — Паулс, Хренников, Крутой…

— В последние годы наметилась тенденция к возвращению российских деятелей культуры на Родину. Все чаще стали бывать в России Евгений Евтушенко, Василий Аксенов, Михаил Шемякин… Вернулись из Израиля Михаил Козаков, Валентин Никулин. А ваши почитатели в Нью—Йорке не ревнуют вас к москвичам?

— Есть немного. Вроде как бы предательство — наш человек, эмигрант, свой нью-йоркский парень — и вдруг вернулся в Россию. Но, думаю, это пережитки тоталитаризма. В свободном мире каждый живет где хочет. Я, кстати, юридически говоря, никогда не был эмигрантом, у меня всегда было российское гражданство, а в Штаты уехал работать в 1990 году по контракту. Тогда такое уже было возможно. Но что греха таить, я и сам иногда думал, что это навсегда или по крайней мере очень надолго. Но постепенно почувствовал, что мое «американское интермеццо» исчерпало себя. Сейчас мне важнее быть в России. Здесь у меня больше возможностей осуществить свои творческие замыслы, и держаться сомнительной верности Америке в моем случае нет никакого смысла. Всем хочется жить там, где их любят и понимают.

— За 10 лет разлуки российский зритель вас не забыл?



— У меня такое чувство, что я как бы никуда не уезжал. Многие мои сочинения — театральные и академические — звучали в России все эти годы. По ТВ шли фильмы с моей музыкой. Но окончательно мое возвращение произойдет, наверное, года через два, когда я восстановлю мой статус в российском шоу-бизнесе, который был у меня до 1990 года. Если это не удастся, тогда будем считать, что возвращение не состоялось. Из последних работ могу назвать мюзикл «Прощальный концерт», поставленный в Магадане, мюзикл «Мышеловка» — в Новосибирске и Одессе, мюзикл—опера «Владимирская площадь» — в Петербурге и оперетта «Чайка» — в Москве.

— Сейчас в столичном Театре Луны идет ваш мюзикл «Губы». Расскажите, как вам над ним работалось?

— На самом деле это мое сочинение называется «Камера обскура», и в основе его лежит одноименный роман Владимира Набокова, который я прочитал лет 20 назад. Моя жена Ирина сразу же подсказала: из этого можно сделать что-нибудь живое, интересное. Но я никак не мог найти либреттиста для проекта. Нашел в Нью-Йорке — это мой родственник, кузен Владимир Гандельсман. Он, на мой взгляд, талантливый, но пока недооцененный поэт. Приехав в Москву, я показал партитуру худруку Театра Луны Сергею Проханову. Ему понравилось, и он решил ставить. В этом спектакле дебютировали 3 человека: Набоков — как автор мюзикла, Марк Рудинштейн — как актер и Анастасия Стоцкая — как певица. Но надо знать Проханова, он любит все переделывать по многу раз. В результате от нашего первоначального замысла осталось процентов 20, все остальное было написано заново. И теперь это уже не «Камера обскура», а «Губы» — версия Театра Луны. Но я не оставляю надежды, что какой-нибудь театр поставит и нашу первоначальную версию.

— Мюзиклы, как и рок-оперы, пришли в Россию все-таки сравнительно недавно. В российских театральных традициях была опера, оперетта. Многие россияне опасаются, не происходит ли в этой области культурной экспансии со стороны Запада, в том числе США, где столь сильны традиции бродвейских мюзиклов.



— Мюзикл — жанр англо-американский, при активной музыкальной конвергенции он и в России востребован. С точки зрения экономической мюзикл — это искусство среднего класса. Искусство для людей, которые могут потратить сто долларов на ресторан и сто — на театр. Таких пока немного, но их становится все больше. Однако в России мюзикл должен быть свой. Можно, конечно, поставить и западный в русской адаптации. Но магистральный путь — это отечественный мюзикл, написанный хорошими авторами по хорошей литературе, с хорошей музыкальной драматургией, тембровым развитием, полифонией…

— Я слышал, что с вашим мюзиклом «Три брата» произошла прямо-таки булгаковская история с пропажей и чудесным возвращением…



— Да, действительно. Действие как раз происходило в квартире на Малой Бронной с окнами на Патриаршие пруды. Мюзикл «Три брата», такую сказку для взрослых, я написал в конце 70-х и показывал в нескольких театрах, но никто не решался ее поставить. Дело в том, что один из главных героев пьесы чем-то напоминает Брежнева. Ясное дело, никто не хотел связываться. После нескольких неудачных показов я понял, что шансов нет, — и перестал это сочинение играть вообще. А потом у меня украли чемоданчик, а там среди прочего был этот клавир. Я махнул рукой и решил, что это судьба… Прошло около 20 лет. В один из приездов в Москву я поселился в квартире моей кузины, которая жила на Патриарших. В какой-то момент мне понадобилось поиграть на пианино. В квартире пианино не было, и она посоветовала сходить к соседям этажом выше, у которых есть инструмент. Меня приняла симпатичная супружеская пара, и я сыграл то, что мне надо было проверить. Потом завязался разговор, из которого я узнал, что мои новые знакомые работали в Ивановском театре оперетты, когда я приезжал туда показывать «Три брата». «Да, — вздохнул я, — к сожалению, партитура утрачена». «А мы любим эту музыку, — сказал хозяин квартиры. — И регулярно ее слушаем». «То есть?» — не понял я. «Мы тогда записали все на кассету, а такие вещи никогда не выбрасываем», — ответил он. Ну что сказать?! Конечно, я немедленно переписал себе кассету. И через несколько месяцев премьера «Трех братьев» состоялась в Магаданском музыкальном театре.

— Пишете ли вы сейчас музыку в академическом жанре и где ее можно послушать?



— Да, я продолжаю работать в серьезных жанрах. Два года назад состоялась премьера моего Концерта для скрипки с оркестром, а в этом году — Концерта для виолончели с оркестром. Зачем я это делаю — сам не знаю. Наверное, что-то внутри заставляет писать, не останавливаться. Раньше думал, что придет какой-нибудь исследователь, хотя бы после смерти, найдет, откопает и скажет миру: «Смотрите, какой он был, оказывается!» Теперь понимаю, что никто не придет и все это покроется пылью. Но все равно пишу. Это просто какая-то глупая форма самоудовлетворения.

— А как ваша семья смотрит на подобные явно некоммерческие попытки «самоудовлетворения»?



— Они меня поддерживают и ко многим моим проектам, которые похожи на донкихотскую борьбу с ветряными мельницами, относятся с пониманием. Я очень доволен своим сыном Левой. Он — талантливый парень, пошел по моим стопам, сочиняет и играет музыку. Думаю, если ему повезет, он сможет сделать гораздо больше чем я. Ну а жена моя Ирина сейчас начинает новый этап жизни. Она вместе со мной пишет песни и поет в нашем новом шоу «Кабаре Александра Журбина».

Путин в моем кабаре

Свою школу композиторского искусства Александр Журбин проходил, проживая именно в нашем округе. В общежитии Московского института им. Гнесиных.

— Как сейчас помню адрес: ул. Космонавтов, д.2. Помню с ужасной нежностью. Это был лучший период моей жизни. Беззаботный. Заботиться было не о чем. В собственности — один чемодан с вещичками.

— А сейчас?



— Квартира в Москве. Квартира и дачка в Нью-Йорке.

— Про Нью-Йорк — попозже. Сейчас — про ту «ужасно нежную» Москву по адресу: ул. Космонавтов, д.2.



— Каждый мой день был связан с космонавтами. Я выходил из метро «ВДНХ» и шел по их аллее, мимо «мечты импотента» — так мы представляли себе Монумент покорителям космоса. В комнате со мной жил бас-вокалист. А басы, как известно в музкругах, преимущественно пьющие. Мой сожитель к тому же был непробиваем. Приходил под утро и сообщал, что самое время поспать. А у меня наступало время заниматься. Сожитель не перечил. Садился, прислонясь к пианино, и просил разбудить его через пару часов. Я «дубасил» по клавишам, а он чуть тише храпел.

Любил прогуляться по проспекту Мира. Знал все тамошние кафешки. В некоторых меня знали официантки и подкармливали двойными порциями. Жизнь, как известно, имеет свойство закольцовываться. Вернувшись в Москву после 12-летнего жития в Нью-Йорке, свой первый концерт я дал на проспекте Мира, в одном из ночных клубов. Выступление назвал «Кабаре Александра Журбина». Оно имело успех. И с тех пор мое «Кабаре» идет постоянно — правда, в другом районе.

 

— А что это такое — твое «Кабаре»?



— У нас неправильно считают, что кабаре — это размалеванные девицы, с визгом задирающие ножки. На самом деле на Западе — это некое юмористическо-сатирическое пение, куплеты с политическими шутками. Мое кабаре не особо политическое. Хотя иногда на ходу сочиняю незлобные куплеты и про «Единую Россию», и про Путина, и про Ходорковского…

— Коли крышка пианино открыта, «сбацай» что-нибудь из этой серии!



— Легко! Музыка Эдуарда Колмановского из фильма «Большая перемена». Слова мои. Посвящается выборам в 4-ю Думу.

…Там-там-там, там-там-там… Вальс! Выборы — это трудная штука / Ах, как бываем мы близоруки! / Мысленно все мы рвались куда-то / За либералов, за демократов. / Но оказалось: нас очень мало, / Пяти процентов — как ни бывало, / Нам обещали жить, как в Европе, / Но оказались мы в полной…

— Саш, а как ты стал композитором?



— Просто. Сочинять начал в Ташкенте, где родился, окончил музыкальную школу, консерваторию по классу виолончели. Потом поступил в аспирантуру Ленинградской консерватории. Это было золотое время Ленинграда и мое тоже. Именно тогда здесь жили Ахматова, Бродский, Барышников, Довлатов… Я был еще недорослем. Но каким-то образом вошел в их круг, со многими подружился. В Ленинграде первый раз женился.

— И здесь же впервые проснулся знаменитым…



— Да, мое первое знаменитое произведение — первая отечественная рок-опера «Орфей и Эвридика» — дала мне гигантский толчок. И хотя с тех пор я насочинял очень много и гораздо лучше, меня чаще вспоминают как автора «Орфея».

— Твоя новая «Эвридика» — поэтесса Ирина Гинзбург — вновь заманила тебя в Москву?



— После того как разрушился мой первый брак. В Москве мы с ней часто вместе выступаем. А в Нью-Йорке она работает продюсером русскоязычного телеканала.

В американские звезды не попал

— Ты уехал в Нью-Йорк в 90-м году, когда к нам пришла «шальная» свобода, а к тебе — всенародная слава. Зачем?



— Свобода пришла — с одной стороны. С другой — полная анархия. Это было жуткое время для искусства: театры опустели, кино никто не снимал, музыку никто не слушал. Мне было ужасно грустно от того, что вся моя работа пошла насмарку. И тут мне предложили контракт из Нью-Йорка — в шикарную музыкальную организацию. Положили приличные деньги, дали квартиру. Я взял семью и поехал. Думал, что на три года. А потом еще три предложила другая фирма. Так и задержался на 12 лет.

— Как осваивал американскую жизнь, абсолютно отличную от российской?



— Это было равносильно стихии. Язык знал на уровне: «Сэнк ю вери мач!», «Ай лав ю!». Но должен себя похвалить: через год уже преподавал на английском в музыкальном колледже.

Вообще жизнь там я прожил довольно трудную. Думал, что меня пригласят в американские музыкальные звезды. Пригласили. Но в о-о-очень маленькие. Я написал музыку к фильмам, которые мало кто видел, к спектаклям с залом на 50 человек. В отличие от России, где меня ставили все театры — и большие, и огромные.

 

— Это было не твое? Или просто не принимали?



— Не принимали. Мы там чужие. Америка — очень дружелюбная страна. Она всех приглашает: «Приезжайте! Влейте в меня свежие силы!». Она нас действительно любит. Но до известного предела. Ты приезжаешь — тебе дарят ящики одежды. Сначала обалдеваешь: «Мать честная, халява!» А потом обнаруживаешь, что это суперхлам.

Тебя кормят, поят. Но как только чувствуют, что ты хочешь делать карьеру, хочешь жить, как они, а не как какой-то паршивый эмигрантишка, тебя тут же «тормозят». Сознательно не пускают.

— А не кокетничаешь ли? Ведь тебя не раз пускали в Карнеги-Холл.



— Да, успехи были. Был авторский концерт в Карнеги-Холл. Там же я руководил концертом, посвященным 850-летию Москвы, организовал нью-йоркский фестиваль российских фильмов, создал первый российско-американский театр. И тем не менее в какой-то момент ощутил: эх, ерундой занимаюсь. И я поставил на этом точку.

— В послужном списке «Заслуженного деятеля искусств России» Александра Журбина — симфонические концерты, мюзиклы, оперы, оперетты, музыка к спектаклям, фильмам, мультикам… Как этот хаос жанров «царит» в одной-единственной творческой голове?



— Вот такой я любвеобильный человек! Все хочу попробовать! Много еды, напитков, стран. Не скрою, много женщин. Но я не всеяден. Например, никогда не напишу концерт для балалайки с оркестром.

Композитор-юморист

— В чем разница между профессиональным композитором Александром Журбиным и самодеятельным режиссером Максимом Подберезовиковым, рискнувшим в фильме «Берегись автомобиля!» замахнуться «на Вильяма нашего, на Шекспира»? Ведь ты замахивался и на Достоевского, и на Набокова. Теперь вот на Чехова «поднял руку»…



— Я «осеменил» многих. И Марка Твена, и Бертольда Брехта, и Томаса Манна, и Исаака Бабеля… А сейчас дошла очередь и до «Вильяма нашего». На моем столе лежит «Король Лир». Скорее всего это будет рок-опера. А замахиваюсь, потому что я — читатель. Мое самое большое удовольствие — лечь на диван и погрузиться в какую-нибудь прекрасную книжку.

— Ты и в творчестве, и в жизни — человек веселый. Не впадать в тоску — твое жизненно-творческое кредо?



— Мой заводной оптимизм заложен в моих генах. А про мое оптимистичное творчество мой друг Аркадий Арканов сказал: «Ты единственный композитор-юморист».

— Что пишет твой 25-летний сын — альтист и композитор?



— Он талантливее меня. Учится в Джульярдской консерватории, которую, кстати, окончил Ван Клиберн. Музыку пишет в основном серьезную. Но иногда «рожает» что-то похожее на мое. Надеюсь, что моим путем и пойдет. Главное, чтобы его нашла удача. Один раз! Как меня в «Орфее».

— «Орфей» — любимое дитя?



— Конечно! Недавно я был на 4650-м спектакле, когда нас, создателей, заносили в Книгу рекордов Гиннесса. Зал был полон. Музыка звучала так клево, будто была написана вчера. Я был так счастлив!

Человек талантливый — непредсказуем всегда. Александр Журбин в детстве удивил тем, что «заболел» музыкой, от которой его родители, нормальные инженеры, были далеки. Сочинять свою начал в 9 лет.

После Гнесинского института попал по распределению в Краснодар. Затем была Ленинградская консерватория. «Эти аспирантские годы, — вспоминает Журбин, — были лучшими в моей жизни. Я был абсолютно беден и фантастически свободен». Но в 29 лет Журбин написал музыку, которая сделала его популярным и богатым. Это была первая в СССР рок-опера «Орфей и Эвридика»…

Казалось бы, все. Имя себе сделал, сиди твори, стриги купоны. Журбин поначалу так и делал: писал песни, оперы, балеты, даже симфонии. Но в возрасте 45 лет снова удивил — взял семью и уехал в Америку. То ли переходный возраст сказался, то ли жена заставила… Но об этом лучше спросить его самого.

В Америке я чужой

— ЧТОБЫ полностью ответить на этот вопрос, нужно написать отдельную книгу вдобавок к тем двум, что я уже опубликовал. Действительно, вроде бы все было хорошо. Все, что я писал тогда, ставили. Так что, хотя на дворе был 1990 год, с колбасой у меня было все в порядке. Была машина, квартира, дача.

Но в этот момент я получил приглашение из США, от организации, предложившей прекрасные условия. В Америке к тому времени я уже бывал, и мне казалось, что понимаю эту страну.

А еще я утешал себя мыслью, что Хемингуэй прожил большую часть жизни не на родине в Америке, а во Франции, в Италии и на Кубе. Наши Гоголь и Тургенев тоже много лет прожили за границей… Подбодрив себя таким образом, я взял под мышку жену и одиннадцатилетнего сына и полетел.

— Жалеете сейчас об этом?

— Нет. Эти 12 лет кажутся мне сейчас какой-то дополнительной жизнью. Я узнал то, чего абсолютно невозможно узнать туристу или человеку, приехавшему, скажем, читать лекции на полгода. Я жил там как нормальный рядовой гражданин… Но теперь все это напоминает сон, вроде тех, что прожили герои булгаковской пьесы «Бег». Твердо знаю одно: моя творческая жизнь навеки связана с Россией.

— Что вас отторгало от Америки?

— Есть воспоминания, объединяющие людей в одну нацию. Скажем, наизусть процитировать Ильфа и Петрова могут только люди, выросшие на нем. Или хором спеть «Катюшу». Это культурные символы, определяющие, скажем так, внутреннее гражданство человека. У меня таких общих с американцами воспоминаний нет. Приехав в Америку, все время осознаешь, что ты здесь чужой. Я хорошо говорю по-английски, но никогда уже не буду знать его, как люди, которые там родились.

Жаль, что в Нью-Йорке нет горкома КПСС

— Однако многие нерусские переселенцы в США, живущие там уже в течение нескольких поколений, сохраняют не только свой родной язык, но и культуру. Более того, они образуют общину. Скажем, поляки, проживающие в Чикаго, имеют представителей в Конгрессе США, где они отстаивают интересы граждан польского происхождения, а миллионное русскоязычное население Нью-Йорка не имеет даже представителей в законодательном собрании штата. Почему?

— Русская этническая эмиграция существует в Америке с конца XIX века, а после Октябрьской революции она приобрела массовый характер. Но, как ни странно, общины эмигранты действительно не образовали, хотя построили церкви и даже основали монастырь. В одном только Манхэттене аж три православные церкви, но все они между собой враждуют. Уже одно это говорит о многом.

Хотя все «волны» русской эмиграции говорят на одном языке, они никогда не могли найти между собой общий язык. Белая эмиграция не желала понять послевоенную и наоборот, и обе ненавидели третью волну. Как ни странно, в Нью-Йорке нет русского центра. А вот польский, украинский, литовский — есть.

Может быть, причина отсутствия русской общины в Нью-Йорке в том, что большинство прибывавших из России в 70–80-е годы были в основном не этническими русскими, а русскоговорящими — армянами, евреями, литовцами. Все они не ходят ни в церковь, ни в синагогу, ни в мечеть, но по культуре ощущают себя русскими или, точнее, советскими людьми. Был бы в Нью-Йорке горком КПСС, они бы, скорее всего, группировались вокруг него.

— Но почему в 20–30-х гг. белая эмиграция не создала русской общины? Уж тогда-то она была монолитной?

— Вы знаете, у меня есть друг, потомок древнего княжеского рода Голицыных — Владимир Кириллович. Он староста одной из православных церквей в Нью-Йорке, президент дворянского бала, который бывает раз в году… Так вот ему я задавал тот же вопрос: почему ни разу не провели большой вечер в «Карнеги-холл», в котором могли бы принять участие все, кто только пожелает, а не только потомки дворян? И он мне ответил: «Невозможно. Все враждуют со всеми. Те поддерживают Путина, эти не поддерживают. Те полуевреи, эти полуармяне. Поэтому никакого единого Российского центра в ближайшее время создать невозможно».

— А как потомки аристократических фамилий относятся к новой России?

— Я знаю многих отпрысков знатных дворянских родов, 3–4 поколения которых прожили в США. Все они говорят по-русски, хотя их язык отличается от нашего. Сегодня внуки и правнуки эмигрантов приезжают в Россию и удивляются, какая это прекрасная страна, в которой к тому же можно делать хороший бизнес.

«Баня, водка, гармонь…»

— Как отдыхают и развлекаются русские в Америке?

— Так, как они привыкли делать это у себя дома. Но есть и отличия. В Нью-Йорке они часто ходят в театры, а потом в ресторан. На Брайтон-Бич, где живет основная масса русскоговорящих, есть потрясающие рестораны — вкусные и очень дешевые. Одним из важных развлечений остаются бани. В Манхэттене есть русская баня, работающая с 20-х гг. Туда любили ходить князья, а в наше время — Бродский, Довлатов, Барышников.

— Что представляет собой в Америке русское искусство?

— Мост Москва — Нью-Йорк стал работать настолько бесперебойно, что в этом смысле уже невозможно поставить грань между русской Америкой и Россией. Все мало-мальски интересные «культурные мероприятия», проходящие в Москве, через какое-то время повторяются в Нью-Йорке. Конкурс «Песня года», новая концертная программа Аллы Пугачевой, Ларисы Долиной, Михаила Жванецкого после Москвы едут по маршруту Нью-Йорк — Берлин — Тель-Авив, а может, еще и в Австралию.

— А насколько русские интересуются «туземной» американской культурой?

— Откровенно говоря, не слишком. По своему национальному характеру мы, может быть, даже ближе к мексиканской или бразильской культуре с их слюнявыми сериалами и знойными плясками, чем к американским блокбастерам, которые нами воспринимаются достаточно равнодушно. Американские песни и даже джаз от нашего уха гораздо дальше, чем итальянская или французская «задушевная» попса, вроде Челентано или мюзикла «Нотр-Дам».

Последнее, кстати говоря, внушает мне оптимизм, потому что сие означает, что русская культура не будет проглочена американской, — слишком они уж разные.

Звуки мю…

— Теперь позвольте вопрос в лоб: что делает сейчас для русской культуры композитор Журбин?

— Композитор Журбин, вернувшись в Россию год назад, страшно рад, что занимается своим любимым делом и пишет музыку для музыкального театра. Не секрет, что сейчас в России бум мюзиклов и Москва удивительным образом стала приближаться к мировым музыкальным столицам, как Лондон и Нью-Йорк, где одновременно идет до 40 мюзиклов. У нас пока в пределах восьми… Но все хотят узнать подробнее об этом жанре.

Так вот я сейчас делаю программу для одного из российских каналов, которую буду сам вести и которая так и будет называться — «Звуки мюзикла». Она будет посвящена истории этого жанра в мире и великим именам, таким, как Гершвин, Портер, Вебер…

Но главная моя задача все-таки не рассказывать о чужих мюзиклах, а писать свои. И ставить их. Примерно год назад у меня состоялась премьера мюзикла «Губы». Он поставлен московским Театром Луны по роману Владимира Набокова «Камера-обскура». Одновременно я работал в этом году над, страшно сказать, сразу четырьмя проектами. Один из них, «Прощальный концерт», посвящен столетию выдающегося русского певца Вадима Козина. Мюзикл этот поставлен в марте в Магадане, где Козин прожил большую часть своей жизни.

Почти закончена работа над опереттой «Чайка» по Чехову. Кстати, сам Антон Павлович определил жанр этой пьесы как комедию. В таком вот шутливом, веселом виде она и будет поставлена в театре «Школа современной пьесы» под руководством Иосифа Райхельгауза. Там уже идут две «Чайки» — А. Чехова и Б. Акунина, и теперь добавится моя, опереточная. Параллельно с этим я пишу для Театра Ленсовета в Петербурге оперу по роману Достоевского «Униженные и оскорбленные». Петь в ней будут драматические артисты.

И, наконец, последний, но тоже очень важный для меня проект — это мюзикл «Мышеловка» по Агате Кристи. В 1953 г. эта пьеса была поставлена в одном из лондонских театров и с тех пор идет там, не переставая ни на один день! Это самый долгоидущий спектакль за всю историю мирового театра, занесенный в Книгу рекордов Гиннесса. Жанр будущей постановки я определил как музыкальный детектив. Мы планируем поставить этот мюзикл в новом Международном центре музыки недалеко от Павелецкого вокзала, строительство которого вот-вот закончится.

— Сколько часов в день вы работаете?

— Очень много. Восемнадцатичасовой рабочий день для меня стал нормой. В Америке я так не работал и теперь, честно говоря, страшно рад, что так загружен. Какие-то тусовки, пьянки потеряли для меня всякий интерес. Кто-то сказал когда-то: «Если тебе удается зарабатывать деньги тем, что тебе нравится делать, ты счастливый человек». И, видит Бог, сейчас я абсолютно счастлив. 

Александр ЖУРБИН: В Америке хорошо, а в России еще лучше

       

Если можно сравнить внешний облик человека с геометрической фигурой, то Александр ЖУРБИН непостижимым образом сочетает в себе шар и многогранник. Шар — это способность нравиться всем, фигура, не имеющая острых углов и шероховатостей. Многогранник, светящийся в глубине шара, говорит об обратном.

Фестиваль мюзиклов Журбина прошел в Театре эстрады весной этого года. Эхо фестиваля — мюзикл «Губы», идущий в Театре Луны под руководством Сергея Проханова.

Вот лишь несколько фраз о Журбине:

Сьюзен Зонтаг, писательница:

«Александр, ваша музыка прекрасна, ваш характер делает меня счастливой».

Исаак Стерн, скрипач:

«Музыка Александра Журбина одновременно прелестна и полна энергии».

Оскар Фельцман:

«Прекрасно образованный музыкант, в своей профессии умеет все — сочинять, оркестровать, дирижировать».

Александр Калягин:

«Популярность театральных произведений А. Журбина остается неизменной уже четверть века».

— Насколько мне известно, в вашей семье сейчас есть еще один профессиональный композитор…

— Это мой сын Лева, которым я очень горжусь. Несмотря на то, что он еще очень молод — ему 23 года — он зрелый музыкант, блестяще талантливый молодой человек и очень неплохо зарабатывает своей профессией.

Есть такой сайт в интернете — NAPSTER.COM, он отправляет туда свои произведения и по количеству прослушиваний получает гонорар. Это сайт для любителей музыки, он известен на весь мир. В нем есть разделы камерной музыки, симфонической, джаза, все номинации «Грэмми». Туда любой человек может прислать свою музыку, абсолютно любой. Я вот пишу по старинке, с бумагой и карандашом. А вот мой сын — раз уж мы начали с этого — освоил компьютер от и до и почти все свое время проводит, сочиняя музыку за компьютером. И хочу похвастаться: мой сын в некоторых категориях NAPSTER на протяжении трех недель занимал первое место. Это означает, что во всем мире его музыку кто-то слушает.

— Что такое российский мюзикл?

— Я думаю, что никакого такого специфически российского мюзикла еще нет. Этот жанр, как мне кажется, вообще не имеет каких-то национальных черт. Шедевры этого явления искусства принадлежат американской культуре. Российский мюзикл — «бэби», который учится ходить. Сейчас у нас в городе бум, идет сразу несколько мюзиклов — «Норд-Ост», «Метро», «Губы», «Нотр-Дам»…

По моим прогнозам на будущий год, их станет шесть, идущих каждый день, включая «Чикаго», «Иствикских ведьм».

— Вы в 1990-м уезжали по контракту?

— Да, я был приглашен в американскую музыкальную организацию, которая называется сокращенно «М.S.R.» — находится она в Нью-Йорке — в качестве штатного композитора. Там сидишь и пишешь музыку и показываешь ее раз в год — надо быть дураком, чтобы от такого отказаться. Это уже был 90-й год, в нашей стране — полный бардак. Публика утратила интерес к музыке, искусству вообще. В это время уехали многие — Губайдуллина, Денисов, Шнитке, Щедрин.

Но жизнь оказалась богаче любой фантазии, и вышло все так, как я и не смог бы предположить. Десять лет, проведенные в Америке, показали, что в Америке хорошо, а в России еще лучше. В последние пару лет Россия набирает колоссальный культурный и творческий потенциал, и, конечно, не сразу, но лет через десять Москва станет одной из величайших культурных столиц мира. Как Нью-Йорк, Париж, Токио, Лондон.

У вас на лице написаны недоумение и даже некоторый скепсис…

— Отнюдь не некоторый, а глубокий. Я просто живу здесь, вижу и знаю, что происходит, что солисты получают копеечную зарплатку, что очень неплохие музыканты идут в бухгалтеры, гадалки, в таксисты, наконец…

— Ну, вы преувеличиваете. Хорошие музыканты сейчас как раз востребованы. У них бесконечные гастроли, они постоянно заняты. Конечно, эта работа не так уж высоко оплачивается, но если ты – человек работящий, то можно жить. Композитор — это, конечно, особая статья. Композитор тоже должен уметь приспосабливаться, тоже должен уметь выживать в данных условиях. Такой, который, знаете ли, ригорист и упрямо придерживается стилистики а-ля Веберн или строгой додекафонии: «а вы меня хоть режьте, и все тут», — такой композитор ведет себя очень глупо. Я знаю, есть такая категория композиторов у нас — назло всему миру строчат свои бессмертные опусы, оказывающиеся невостребованными. Видимо, эта ложно понятая элитарность — обратная сторона неконкурентоспособности. Профессия композитора тесно связана со временем — это обязывает тонко чувствовать свое время: Моцарт — чувствовал, Малер — чувствовал, Штраус — чувствовал, но были и десятки тысяч тех, кто не просто не чувствовал, а был чудовищно упрям. Кому нужны пуды их квартетов, восемнадцать скучных, нудных симфоний. Кому сейчас нужны эти километры музыки?..

— Вы затронули проблему жанра. Как, по-вашему, существуют ли мертвые жанры? Вот, к примеру, Геннадий Гладков считает, что опера уже умерла.

— Жанр в отличие от человека, от любого живого существа не может умереть и не воскреснуть — сколько раз говорили о той же опере, а вот жанр возрождается, но уже на новом уровне. — Все то же самое относится и к симфонии. И Канчели пишет прекрасные симфонии, и существуют еще примеры. Жанр не умирает.

— А у кого вы учились?

— Я учился у многих. Первое образование я получал в Ташкенте. Моим учителем был один из учеников Мясковского. Когда я переехал в Москву, моим учителем стал Николай Николаевич Пейко… Потом я учился у Хачатуряна, брал у него частные уроки… А потом я переехал в Ленинград, композиции учился у Сергея Слонимского. Но все же своим учителем я считаю Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Я ходил к нему на консультации несколько лет подряд. Он уже в это время не преподавал. Как сказал Эдисон Васильевич Денисов, мы можем сами выбирать себе учителей. И я его выбрал — Шостакович был настолько мощной личностью, что несколько его касаний оставили глубокий след на всем моем творчестве.

— Скажите, часто ли вас посещает чувство, что вещи, музыка, созданная вами, живут какой-то своей самостоятельной жизнью?

— Да, конечно. Ощущение невероятного счастья, когда какие-то люди играют твою музыку, и я им уже даже вроде бы там не нужен — на репетиции, например, даже мешаю. Странно, когда без твоего участия в далеком Сахалине или Магадане ставят твою пьесу. Я убеждался, что выражение «рукописи не горят» верно.

Сейчас вот расскажу одну прямо-таки мистическую историю, еще никому ее не рассказывал. У меня был написан один мюзикл — «Три брата» — полусказка-полубыль. Давно, в молодости. Всем он нравился, но нигде не был поставлен. И вдруг у меня украли чемоданчик, где был единственный экземпляр этой злосчастной рукописи. И я решил, что такая вот у этого мюзикла судьба.

Проходит 25 лет, я приезжаю в Москву, живу у кузины на Патриарших прудах. Фортепиано у нее нет, а оно мне понадобилось. Кузина говорит, что есть у соседей сверху. Я так нахально, не зная их совершенно, поднимаюсь на этаж, звоню в дверь, открывают мне какие-то люди, повторяю, мне совершенно незнакомые. Они говорят: «Вы не Журбин?» — «Да. А вы кто?.. ». Оказалось, артисты театра оперетты, муж и жена, играли когда-то в Магаданском театре. И дальше: «Помните, вы приезжали и играли одну вещь?» — «Какую вещь?» — «Три брата». Я им сказал, что вещь утеряна, а они мне: «У нас есть запись! Вот она, мы иногда ее слушаем!». Прошло двадцать лет, я восстановил по записи клавир и поставили этот мюзикл в Магаданском театре… История абсолютно булгаковская: вот так, на Патриарших прудах, найти свою запись, сделанную 25 лет назад.

— Расскажите о вашем фестивале…

— Это был праздник, длившийся неделю, назывался «Возвращение Орфея». Исполнялись наиболее популярные мои мюзиклы: «Блуждающие звезды», «Фьоренца», «Бочка меда», «Кабаре «Первомай», была презентация моей книги. Еще фестивальный показ фильмов, к которым я писал музыку: «Джек Восьмеркин — американец», «Биндюжник и король», «Блуждающие звезды». Киномузыка — это еще одна моя страсть.

— Почему ваш мюзикл «Губы» поставил именно Сергей Проханов?

— Я давний поклонник Набокова. Когда прочитал его роман «Камера Обскура», сразу понял, что из этого может получиться хороший мюзикл. И я все думал, как бы мне найти соавтора-либреттиста. Нашел такого человека в Америке, его зовут Владимир Мишин, талантливый поэт. Мы с ним вместе написали этот мюзикл. Но в Америке, конечно, никому это не нужно на русском языке, а в России не находилось театра, который мог бы это поставить. И вот совершенно случайно я зашел к Сергею Проханову, сказал, что у меня есть готовый мюзикл. И он говорит: «Ну поиграй». Я стал играть, играл минут двадцать, и он буквально загорелся: «Я буду это ставить! Хочу это поставить!». Он же предложил новое название — «Губы». За считаные недели проект был готов. Правда, либретто он во многих местах переделал (с театральным блеском), и в программке теперь стоит двойное авторство — Проханова и Мишина. Скоро этот мюзикл переносится на большую сцену, в кинотеатр «Мир» на Цветном бульваре.

— Мне бы хотелось, чтобы вы рассказали о самой маленькой актрисе, участвующей в спектакле, — Земфире Жемчужной.

— Этот чудо-ребенок из старинной актерской цыганской династии Жемчужных, династии этой уже двести лет. Еще при Пушкине они были широко известны. Эту девочку мы заметили на фестивале в Геленджике, фестиваль называется «Южная ночь», в цыганском ансамбле. Мы ее послушали, и Проханов говорит ей: «Приходи, прослушайся в театр».

Надо сказать, что там было очень много девочек, но она всех перешибла. Она — настоящая звезда, прирожденная артистка и при этом абсолютно не капризная, милейшее, скромнейшее существо. У нее не детское, а профессиональное отношение к работе. Хотя ей всего двенадцать лет, в ней уже чувствуется женщина, чувствуется страсть.

Дай бог, чтобы у нее сложилась карьера. Можно сказать, что мы открыли эту девочку, мы гордимся этим. Дай только Господь ей счастья!