Знаменитому композитору Александру Журбину 7 августа исполняется 65 лет.
К этому дню ряд российских СМИ опубликовал интервью с юбиляром. Читайте свежие номера "Московского комсомольца", "Российской газеты", "Известий".
Кликните, чтобы посмотреть тексты интервью здесь.
Журбин Предупреждает: “Одумайтесь, люди! Московская чума-жара послана за грехи наши!”
“Одумайтесь, люди! Московская чума-жара послана за грехи наши!”
Журбин — весельчак, Журбин — умница, этакий вечный наш “американский композитор” (любимая тема всех интервью: уехал — не прижился — вернулся — доволен). Вот 65 лет, тут бы вспомнить о былом, о временах хрестоматийного “Орфея и Эвридики”… Но нет-с, он из тех, кто до последнего часа и без высоких слов будет доказывать свой профессионализм (та же песенка “Ах, эти тучи в голубом”). А что, говорит, вон Стравинский и в 80 с лишним хорошую музыку писал!
| С сыном и внуком. |
— Есть же расхожее мнение, что музыка — международный язык, так вам в Америке не очень-то дали на этом языке поговорить?
— Международный? Это абсолютно неправильно. Если задумаемся — а понимаем ли мы музыку китайцев, индусов, индонезийцев? Ни-че-го! Вот и моя музыка построена на идиомах, свойственных именно российскому композитору. И стать американским, увы, уже не суждено. И не надо.
— Но вы пытались одолеть Голливуд…
— Пытался. И писал, и звонил, и приходил к разным продюсерам, показывал опусы, все бесполезно, там так не бывает. Они должны сами заметить человека, вытащить его из толпы. А если ты пришел: “Возьмите меня”, ну посмеются между собой; откажут вежливо — “Конечно, конечно, очень интересно, но, к сожалению, пока нет”. А вот сыну как раз такой шанс выпадал — шанс попасть в Голливуд и на Бродвей, во все эти заветные для любого человека места.
— Так он там состоялся?
— Лёвой я очень доволен. Совершенно отдельный человек, не мальчик, ему 32 года скоро. Много работает, сочиняет, аранжирует, дирижирует, играет по всей Америке и Канаде.
— Но и вы живете на два дома?
— Да, своя квартира в Нью-Йорке, там часто бываю, и, кстати, как раз сейчас предложили написать театральную музыку по одному американо-русскому роману, может, что и получится. У меня там много друзей, большие связи, но я себе уже твердо сказал, что до конца жизни буду жить в России. Здесь мне хорошо, комфортно, уютно, и не собираюсь больше никуда уезжать. Тем более, на днях вручили орден Почета. То есть несмотря на то, что не хожу к начальству, не вступаю с ним в отношения и считаю, что это не дело художника — быть близким к каким-то высшим политическим сферам, тем не менее власть меня почтила, я благодарен, с удовольствием приму…
— Хоть вам нравится. Ведь многие творческие люди говорят о начале конца…
— Нет, здесь, конечно, ужасный бардак, люди ужасно необязательны и обманывают, обводят, к тому же существует сильное денежное давление. Например, чтобы попасть в определенные теле- или радиопрограммы, ты попросту должен быть платежеспособен. Но я никогда никому не платил и платить не буду. Если кому-то нужен, меня и так пригласят. Да и приглашают, так что жаловаться, что зажимают, — не буду.
— Слышал, что на своем фестивале в ноябре вы представите ни много ни мало — аж Четвертую симфонию где-то на час сорок по времени…
— О да, она будет называться “Город чумы”. Таково название произведения Джона Вильсона, которое и послужило основой пушкинского “Пира во время чумы”. Он, Пушкин, попросту перевел один из эпизодов этой трагедии.
— А вы свободно читаете на английском?
— Ну хоть этому научился в Америке. Я ж там преподавал на английском. Что до Вильсона, так я взял из него иную, нежели Пушкин, сценку — девушка Магдалена встречается со странником, и они говорят об ужасах смерти. 9-частная вещь мало того что будет длинной, так еще и будет петься (а это нечто среднее между симфонией, ораторией и оперой) на семи языках, среди которых даже полу- и просто мертвые — латынь и арамейский. Исполнят солисты вместе с капеллой Валерия Полянского 29 ноября.
— По времени долго. Не будет скучно?
— Вы знаете, вот Малер — это моя личная путеводная звезда. У него как раз очень пространные полотна, что звучат целый вечер и не терпят возле себя никаких иных сочинений. Ничего, люди слушают. А я как раз иду по стопам Малера. Так что… публика потерпит. Долго ее писал. Обычно-то быстро, а здесь — целых три года, а обдумывал вообще все двадцать. Просто никак не мог сообразить, какую форму этому “чумному пиру” придать…
— А почему чума?
— Что может быть актуальнее? Смысл сочинения — предостережение людям: если они будут так себя ужасно вести, бесконечно грешить, то чума заберет всех! И то, что нынче происходит в Москве — гарь, жара, — не что иное, как та самая чума, которую бог на нас наслал. Чума-то — не болезнь, это понятно.
— Как сказал доктор в финале романа Камю: “Чума — та же жизнь”.
— Я рад, что вы это помните. И это правильно. Последние же строки романа я вообще взял для концовки своей симфонии, они будут исполнены на французском языке: “…И наступит день, когда чума вновь пробудит крыс и пошлет их околевать на улицы счастливого города”. Эта симфония для души. Никаких денег с ее исполнения я не получу, наоборот — потрачу кучу своих. Но иногда надо делать что-то не только для заработка.
— Вы и так утираете многим нос, скажем, неожиданным появлением шлягера из “Московской саги”, это в ваши-то годы…
— А что годы? Были композиторы и покруче — Стравинский писал чуть не до конца жизни. Джузеппе Верди было за 80, когда своего “Фальстафа” создал. Я не знаю, сколько мне бог пошлет. Но именно сейчас работаю очень много. Должен успеть написать все то, что задумал.
— Но вы не работаете на компьютере?
— Тут изящная теория. Я-то продвинутый PC-пользователь. Но с музыкой получилось по-иному. Я старательно освоил несколько музыкальных программ и стал при их помощи писать. Но вдруг увидел, что музыка получается совсем другая, много сил уходит на борьбу с программой, где-то надо нажать, причем постоянно, и музыкальный импульс уходит… Тогда отложил этот компьютер, взял обычный нотный лист, ручку, и… перо заскользило — пишу-то я молниеносно (могу за три минуты целый лист исписать, люди думают — чудо!). И мне самонадеянно кажется, что другой конец ручки, как антенна, упирается в небесный свод, так я и связываюсь с высшими силами, это окрыляет.
— Кстати, мелодии — штука неисчерпаемая?
— Конечно. Меня часто упрекают критики: вот у вас мелодии вторичные, такие уже были. Я говорю — нет, конкретно таких не было! Действительно, интонации, что я использую, имели место. Но я делаю это сознательно. Ведь я человек очень образованный — похвастаюсь: хорошо знаю музыку, классическую и эстрадную. Вот и пытаюсь соткать мелодии из привычных интонаций. Но никогда никто меня еще не упрекнул, что я что-то у кого-то украл. Пример: песня “Ах, эти тучи в голубом”. Она очень похожа на песни военных лет. И даже ветераны в полной уверенности пребывают, что “Тучи” существовали во времена их молодости. Но нет! Они ошибаются. Скажу такую фразу: если песня ни на что не похожа, она никому не нужна. А мир мелодий бесконечен, необозрим, надо уметь пользоваться интонациями великих музыкальных произведений, которые были до нас, просто надо умело обходить рифы, чтобы никто не упрекнул тебя в буквальном сходстве.
Человек с надеждой
Композитор Александр Журбин рассказал "Известиям" об истоках своего оптимизма
Знаменитому композитору Александру Журбину 7 августа исполняется 65 лет. С его рок-оперы "Орфей и Эвридика" началась история русского мюзикла. Сегодня Журбин много работает: пишет книги, ведет передачи на радио "Орфей", но главное – сочиняет музыку. Специально для "Известий" с юбиляром встретилась Екатерина Кретова.
известия: Начнем с ваших истоков. Почему вы, сын ташкентского инженера, вдруг заиграли на виолончели?
Александр Журбин: Насколько я знаю, в моей родне никого, кто занимался бы искусством, не было. Надо сказать, что музыкальный ген вообще довольно распространен. И то, что он у меня есть – это ерунда, в этом нет ничего особенного. А вот то, что у меня, провинциального мальчика, была неистребимая тяга к культуре, что я читал стихи, доставал какие-то книги с репродукциями Шагала, Пикассо, Матисса, – действительно необъяснимо. Родители почувствовали, что есть какие-то способности и привели меня в музыкальную школу. На пианино денег в нашей семье не было. И тогда мне сказали, что я буду играть на виолончели. Когда принесли большую скрипку, я очень расстроился. Тем не менее я ее таскал, даже окончил консерваторию по классу виолончели, и говорят, прилично играл.
и: Вы ученик Николая Пейко, Сергея Слонимского, не раз показывали свои сочинения Шостаковичу. А какие у вас отношения с музыкальным авангардом?
Журбин: Я этой техникой овладел. И овладев – охладел. Потому что вдруг понял, что эта музыка интересна узкому кругу людей. Я очень уважаю композиторов, которые упорно продолжают копать эту узенькую дорожку. Они друг друга слушают, обсуждают. Это своего рода жрецы, которые варят какой-то свой священный суп, но я другой. Как-то в Ленинграде мое авангардное сочинение прозвучало в крошечном зале Дома композиторов. Пришло человек пятьдесят, пять из которых потом хлопали меня по плечу и говорили, что я молодец. Я понял, что мне этого мало. Как раз тогда появилось первое мое сочинение на стыке классической, эстрадной и рок-музыки – опера "Орфей и Эвридика". Мы сделали его вместе с либреттистом Юрием Димитриным и руководителем ВИА "Поющие гитары" Анатолием Васильевым. Меня буквально вынесло на гребень известности, успеха, в том числе, не скрою, и материального. И с тех пор, я считаю, началась моя творческая судьба.
и: Вы писали оперы и мюзиклы на серьезной литературной основе – Томас Манн, Владимир Набоков, Достоевский, Пастернак. И вот теперь замахнулись на Николая Васильевича Гоголя.
Журбин: Я очень люблю писать для музыкального театра и без конца для него пишу – ищу темы, новые сюжеты. Иногда они приходят сами: звонят, например, из Омского музыкального театра и предлагают либретто "Мертвых душ". Потрясающе. Мечта сбылась. Хочу похвалить либреттистов – Ольгу Иванову, Александра Бутвиловского и Сергея Плотова. Мне кажется, нам удалось показать абсурдность и комичность российской жизни. С одной стороны, безобразие, грязь, но с другой – потрясающая нежность к России, удивительной стране, в которой происходят такие поразительные вещи. И мне кажется, что романтическая линия получилась. Песни о дороге, о судьбе, о том, как летит птица-тройка, по-моему, написаны без всякого подвоха, с романтикой…
и: Вы очень открытый человек и с легкостью демонстрируете свою жизнь. На вашем сайте – и жена, и сын, и внук. Это способ самопродвижения, которому вы научились в Америке, или черта характера?
Журбин: Я думаю и то, и другое. Есть такое американское выражение – family values (семейные ценности), и действительно, на них во многом построен американский пиар. Но семья и на самом деле моя цитадель. Жена Ирина – советчик, слушатель, соавтор и человек, с которым мы постоянно спорим по поводу фильма или книги. Мы с ней уже скоро 35 лет как женаты. Нашему сыну 32 года, есть годовалый внук. Это совершенно новая большая радость. А для желтой прессы я не представляю особого интереса.
и: Некоторые критики нередко обвиняют вас во вторичности, граничащей с заимствованием из уже написанной музыки. Причем созданной не вами. Что вы на это скажете?
Журбин: Упрекать композитора можно тогда, когда есть буквальное сходство. А если его нет, то отвечу словами Чайковского: "Поймайте меня, скажите, на что именно это похоже, – я тут же зачеркну и исправлю". Моего любимого Густава Малера, по которому я писал диссертацию, тоже постоянно упрекали в повторении, в банальности. Он говорил: "А вы посмотрите, как эта банальность действует на людей!" Моя задача – действовать на людей. И я докажу, что мои мелодии имеют право на существование.
По заказу Николая Баскова я написал оперу "Альберт и Жизель" – абсолютно в традициях Джузеппе Верди. Юрий Ряшенцев сделал либретто. Сюжет – из Теофиля Готье, тот же, что и в балете "Жизель". Там есть мелодии, которые могли написать Верди, Пуччини или Леонкавалло. Но у меня цитат вы не найдете. Только сознательные намеки на что-то известное. Это сочинение, если оно будет поставлено, докажет, что искусство оперы и теперь может нравиться людям. Именно людям, а не специалистам, критикам или узкому кругу знатоков. Музыка должна двигаться навстречу публике, которая слушает Брамса, Малера, Брукнера, Шостаковича. А писать для тех, кто любит Ксенакиса, зачем? Бесполезно.
и: В начале ноября стартует большой фестиваль вашей музыки. Что там прозвучит?
Журбин: Начнем мы 1 ноября с пресс-конференции в Музее Глинки, и там же откроется выставка. Я впервые выставлю свои рукописи. Сам фестиваль будет продолжаться с 1 ноября по 4 декабря. Будут разные спектакли: "Цезарь и Клеопатра" в Московской оперетте, "Мышеловка" в Театре при Доме актера. В Московском доме музыки состоится премьера моей Четвертой симфонии. Это масштабное сочинение: большой симфонический оркестр, большой хор, шесть солистов, девять частей на семи языках. Длительность – полтора часа. Называется по-английски: "City of the Plague" ("Город Чумы"). Знаменитый фрагмент, переведенный Пушкиным под названием "Пир во время чумы", является переводом из трагедии Джона Вильсона. Эту трагедию целиком никто не читал – она была издана в 1827 году, а потом лишь однажды переиздана. Я нашел эту книгу в Нью-Йоркской библиотеке в единственном экземпляре, снял копию и взял оттуда одну сцену. Я решил объединить несколько текстов на тему чумы, о которой написано много. Например, "Декамерон" Боккаччо. У Камю есть "Чума", у Маркеса – "Любовь во время чумы", у Дефо – "Дневник чумного города". Фрагменты из этих сочинений составили текст, который лег в основу симфонии. В статье Антонена Арто "Театр и чума" высказана неожиданная вещь, что чума – это не болезнь, а проклятие, которое бог посылает людям. И мне пришло в голову, что человечество все время балансирует перед угрозой чумы: СПИД, терроризм, фашизм, землетрясение, да хотя бы нынешний московский смог – это чума. Некий божественный промысел, напасть. И это стало темой симфонии. Исполнит ее Валерий Полянский и его "Симфоническая капелла", солисты приедут из разных стран.
и: Так какое же у вас сейчас настроение – апокалиптическое или все-таки оптимистическое?
Журбин: Я бы сказал так – и это мое кредо: произведение искусства всегда должно давать надежду. Это его главная задача. Человечество ради этого и ходит "на искусство" – в театр, в кино, в художественные галереи. Я почти уверен, что мое произведение, несмотря на наличие мрачных эпизодов, должно оставлять надежду. Это относится ко всему, что я написал. Я полон оптимизма, и у меня еще много планов. Собираюсь написать несколько крупных произведений. Сейчас моя главная задача – сконцентрироваться. Не отвлекаться на ерунду. И быть здоровым.
Из первых уст
Александр Журбин отметит свой юбилей музыкальным фестивалем
 |
У композитора Александра Журбина завтра юбилей. Но отпраздновать его он собирается осенью, когда жизнь войдет в нормальное русло, фестивалем новейших сочинений, который начнется 1 ноября и закончится в начале декабря.
Российская газета: Что мы услышим за этот месяц?
Александр Журбин: Три больших концерта камерно-симфонической музыки. Первый – в Доме композиторов, и в нем прозвучат камерные и хоровые сочинения. Ансамблем Musica Viva Александра Рудина будет дирижировать Феликс Коробов, участвует и хор Бориса Тевлина. Второй концерт пройдет в моей alma mater, в Институте Гнесиных, который я закончил. В программе – Концерт для фортепиано с оркестром и оратория "Земля". И наконец, третий – в Светлановском зале Дома музыки – будет впервые исполнена только что написанная Четвертая симфония City of the Plaque ("Город чумы"), с участием хора и солистов. В ее основе – произведение Джона Уилсона, которое мало кто знает: книга вышла в 20-х годах XIX века, еще при жизни Пушкина, который и перевел фрагмент из нее, назвав его "Пир во время чумы". Книгу повторно издали в 30-е годы XIX века, и больше она не издавалась. Я с трудом нашел экземпляр в Нью-Йоркской Public Library.
РГ: Чем вас заинтересовало это произведение?
Журбин: Интересно же, откуда Пушкин перевел свой шедевр. Но в симфонии использованы стихи и других авторов – она будет исполняться на восьми языках: русский (Пушкин), английский (Уилсон), итальянский (Боккаччо), испанский (Габриэль Гарсиа Маркес), немецкий (Пауль Целан), французский (Арто и Камю), латынь и арамейский.
РГ: Семь языков – где вы найдете среди зрителей столько полиглотов?
Журбин: Будут титры. А что касается темы, то однажды, читая замечательного французского режиссера и теоретика театра Антонена Арто, я наткнулся на произведение под названием "Театр и чума". Чума для Арто не просто болезнь, но и проклятие, посланное человечеству. Эпидемии, наводнения, войны, терроризм – все это в каком-то смысле чума, насылаемая на людей. И вот я написал композицию, которая показывает, в каком мире мы сегодня живем. Для ее исполнения я приглашаю певцов из США, Испании, Франции и России. Дирижировать Государственной академической капеллой будет Валерий Полянский.
РГ: Ваши театральные работы на фестивале будут?
Журбин: Обязательно. Хотя с уверенностью назвать программу не могу: чтобы привезти музыкальные театры, нужны серьезные средства. Я надеюсь привезти поставленный в Омске мюзикл "Мертвые души". Пермский театр драмы привезет мюзикл "Доктор Живаго". Читинский драматический театр, где в репертуаре три моих произведения: "Биндюжник и Король", "Новый учитель для дураков" и "Пишите сумму прописью" по О.Генри, хочет их объединить в некую компиляцию "Журбиниада". Это то, что, возможно, удастся привезти. Но и в Москве у меня идет 9 спектаклей – в Театре Луны, в "Школе современной пьесы", в Театре кукол имени Образцова, в театрах Чихачева и "Шалом", в "Московской оперетте". Все они включены в фестивальную афишу. Кроме того, я приготовил еще одну премьеру – мюзикл "Мышеловка" по Агате Кристи. Его ставит Театр при Центральном доме актера с участием актеров столичных театров.
РГ: Расскажите о главной премьере фестиваля – "Цезарь и Клеопатра".
Журбин: Этот мюзикл написан в расчете на Герарда Васильева, солиста театра "Московская оперетта". Мы дружим еще со времен, когда там шли мои "Пенелопа" и "Жужа из Будапешта". К его 75-летнему юбилею мы и готовим этот спектакль по пьесе Бернарда Шоу. Написала либретто, придумала и поставила мюзикл Жанна Жердер. Художник спектакля – Александр Васильев. В России его больше знают как историка моды, а на Западе он известен как потрясающий театральный художник. Он сделал для нас ошеломительной красоты декорации и костюмы.
РГ: Кто в роли Клеопатры?
Журбин: Валерия Ланская и, в другом составе, Василиса Николаева. Предварительные показы уже прошли, но официальная премьера состоится 24 сентября, в день рождения Герарда. А на фестивале спектакль пройдет 4 декабря и будет необычным: после окончания на сцену выйдут наши знаменитые эстрадные певцы, будет юбилейный гала-концерт.
РГ: Вы 12 лет жили в США. В какой мере российский композитор может реализовать себя в другой стране?
Журбин: Это был важный, но противоречивый период. С одной стороны – очень интересный. Я всегда любил многое в американской культуре: джаз, бродвейский театр, голливудское кино. И вот мне довелось попасть в самый центр: я жил в двух шагах от Бродвея. Каждую неделю ходил на бродвейские шоу, общался с их создателями, в Филадельфии поставили спектакль "Как это делалось в Одессе" по Бабелю с моей музыкой. Попытался создать свой русскоязычный театр "Блуждающие звезды", он существовал почти десять лет. В нем участвовали такие актеры, как Елена Соловей, Борис Сичкин…
РГ: А почему театр закрылся?
Журбин: Прежде эмиграция была отрезанным от России материком, уехавшие прощались с нею навек. Сейчас любой живущий на Западе может приехать в Россию, как любой человек из России может попробовать себя на Западе и вернуться. Все разговоры об эмигрантской культуре потеряли смысл. Поэтому мои попытки развивать ее в Америке были обречены, я понял, что соревноваться с приезжающими туда театрами "Современник", МХАТ или Таганка мы не можем.
РГ: Был еще фестиваль русского кино…
Журбин: Да, я его организовал в 1999 году и очень этим горжусь: о нем писали крупнейшие газеты, его посещали известные деятели искусств. Теперь фестиваль делают другие люди, он изменился и, по-моему, многое хорошее утратил.
РГ: Жалеете ли вы о бесплодно потраченных усилиях?
Журбин: Наверное, оставаясь в России, я преуспел бы гораздо больше. Но в Америке я очень многое и приобрел. Научился понимать американскую жизнь. Мне понятны их словечки, жестикуляция, образ мыслей, потому что я долго жил настоящей американской жизнью. Я участвовал в собраниях по поводу того, кто будет убирать мусор на нашей улице. Вступал в дебаты со своим домоуправом, требуя починки какой-то трубы… Это все – опыт. И главное – это опыт познания американского театра, музыки, системы преподавания.
РГ: Ваш сын – американец?
Журбин: Он приехал в США в 10 лет, сейчас ему – 32, и он, конечно, уже американец. При этом сохранил любовь к России, прекрасно говорит по-русски, но уже абсолютно вписан в американскую жизнь.
РГ: Чем он занимается?
Журбин: Он тоже композитор, очень талантливый. Меня спрашивают, не ревную ли я. А для меня успех сына значит больше, чем мой собственный. Он – мой ученик, мое продолжение. Он уже сотрудничал с Михаилом Барышниковым, с великим виолончелистом Йо-Йо Ма, с Фрэнсисом Фордом Копполой: участвовал в создании его последних фильмов в качестве композитора, аранжировщика и музыкального супервайзера. Коппола даже попросил его написать песни по случаю рождения своих внучек.
РГ: Какие мифы об американцах опровергла ваша практика общения с ними?
Журбин: Они очень открыты, улыбчивы, приветливы. В России любят говорить: это улыбки неискренние. По-моему, даже неискренняя улыбка много лучше искреннего хамства. Американцы прагматичны: точно знают свою цель и умеют ее добиваться. Мне они нравятся.
РГ: Попав на Бродвей, я надеялся посмотреть свои любимые мюзиклы вживую. Но не пошел: со всех афиш мне улыбались одинаковые люди в одинаковых позах с руками врастопырку. Слишком много штампов, не согласны?
Журбин: Не согласен. Конечно, заметна стандартизация: продюсеры боятся вкладывать деньги в нестандартное. Но есть удивительные вещи. Например, последняя премьера – Next To Normal ("Почти нормальные"). Речь о совершенно безумной семье, где сплошные недоразумения и драмы. Но они держатся друг за друга и пытаются выжить. Потрясающая рок-музыка Тома Китта, замечательная пьеса и большая редкость в мире мюзикла – Пулитцеровская премия 2010 года. У жанра мюзикл колоссальный потенциал, он еще себя покажет!
РГ: Вот вы вернулись в Россию – уже в другую страну. Чем она вас обрадовала и чем огорчила?
Журбин: Прекрасно, что есть свобода мнений, передвижений, печати, хотя и с поправкой на российский режим. Но в музыке никто никого уже не обвинит в формализме или в приверженности буржуазному жанру рока. Радует быстрое развитие больших городов, они уже по многим параметрам не отличаются от Парижа или Лондона. С другой стороны, страну тянет назад ее прошлое. Многие по-прежнему симпатизируют Сталину и ностальгируют по советской власти. Поражает, что таких становится все больше. Но я верю, что Россия придет к настоящей развитой демократии.
РГ: Вы вернулись в 2002 году, как прошли эти годы?
Журбин: Очень насыщенно. Я чувствую какой-то особый прилив сил – родная земля все-таки влияет. Написано много произведений для театра: оперы, мюзиклы, музыкальные комедии. И на бумагу просятся еще 2-3 больших проекта. Век человеческий недолог, хочется успеть побольше.
версия для печати
форумы
